2апреля
Здравствуй, 4-й Дракон. Апрель. Вчера вышла на работу. Снова бью портреты на двух станках. У Гоги много заказов на огромные стелы. Вернул мне второй станок, который я ему отдала. «Ты сможешь». Тяжело. Устаю.
Подкрался Стас. Чуть не выронила метровую линейку.
— Как у тебя состояние?
— Плохо.
— Плохо, да?
— Да, плохо.
— Ммм, плохо. Понятно. Ну плохо, что плохо.
Мерзко улыбнулся. И пошел дальше. Что это было? Подойти и убедиться, что у меня всё плохо? Типо, тебе плохо, и лучше не будет. Проси помощи, ползай на коленях, я хочу на это посмотреть, я жду, когда ты сдашься.
Не дождешься.
Из носа снова пошла кровь. Заметила, только понервничаю, внеплановый прилив окатывает меня с головы до ног. Не подходи ко мне. Оставь меня в покое. Не трогай меня. Не говори со мной.
МОЖЕТ В СТОРОЖА ПОЙДЕШЬ?
Наша фирма поедет в Москву на выставку. Нужно подготовить свой стенд. Для выставочных работ надо до конца недели наколотить пять одинаковых портретов на надгробках из разного камня: черный гранит, карелия, перл, грин гэлакси и еще какой-то. Нам, ретушерам, сказали выбрать лучшие свои ретуши и скинуть на флешку. Я не буду участвовать. Куда мне? Подошел Гога: «Давай, участвуй. Никаких „не буду“ слышать не хочу».
Неожиданно, там на верху, руководство коллегиально просмотрели представленные ретуши и выбрали моего деда Коридорникова. У него харизматичная поза, морщинистой рукой он подпирает подбородок. Локоть в пиджаке — на деревянной фактурной столешнице. Красивые мужские старческие руки. Такие, что каждая морщинка на камне живописная и живая. Приятный дедушка. Он смотрит таким печальным взглядом, будто думает: «Эх, Россия, куда ты катишься…». Словно какой-то писатель. Шукшин или Шолохов.
Черт. Теперь меня снова ненавидит Вахит. Обосрет. Как пить дать. Ну и ладно. Давай, Маша, вставай, иди, и запускай своего деда. Пять дедов.
***
Люба как-то неохотно и холодно со мной общается. Я пыталась через нее разузнать, берут меня в комбинат или не берут? Она работает в этой же структуре, делает корпоративную газету фонда «За родной Минаралдар» и ведет один из пабликов вконтакте.
Рассказала ей про «пять дедов». Что выбрали мою ретушь. Она оживилась: «Ну, вот, тебе надо оставаться там и делать портреты! Сейчас твои работы увидят на выставке, заметят, и ты будешь ретушировать для других фирм!».
Что? Зачем это мне? Люба, это так не работает. Это вообще не так работает. Мне хватает покойников здесь, я не собираюсь не для кого ретушировать.
Люба, я боюсь, что ЭТА работа ТЕПЕРЬ мне не по здоровью. Мне нужно искать что-то менее вредное, без каменной пыли, грохочащих станков, краски, фотографий покойников и похоронного вайба, я итак одной ногой в могиле… «Ну, можешь попробовать пойти библиотекарем, например. Или сторожем в какой-нибудь детский сад». Что? ЧТО? Сторожем? Что она несет?
Какой сторож? Какой библиотекарь?!
Мы знаем друг друга 15 лет! Я и сторож?
***
Внезапно до меня дошло. И поплохело. Профессиональная конкуренция. Она мечтает о большем. В редакции она хотела стать редактором. Здесь в комбинате она — мелкая сошка и в принципе на своем месте. Но хочет большего. А должность зама предложили мне. Это зависть. Удар по самолюбию. Почему ей? Даже когда у нее рак? Почему не мне? Ретушируй своих покойников, только не ешь мой хлеб! Умирай от рака, но только не возвращайся в профессию! Не создавай мне конкуренцию и помех!
Боже…
ВИ МОЖЕТЕ ПОГИБНУТ!
5апреля
Всю неделю пахала как заведенная. Ретушировала, сдавала эскизы, запускала станки, колотила портреты, чистила их машинкой и красила. И так по кругу. Меня накрывали приливы. Я выбегала на улицу. Дышала. Блевала на заднем дворе, где все курят. Возвращалась к станку. Пила панангин от сердца и кеторол от боли.
***
Пошла на очередной плановый прием к онкологу. Надо продлить больничный и работать дальше. Фаидов страшно ругался на меня. Неделю назад я сдавала кровь. Он махал результатами перед моим носом и кричал:
— Ви что, не понимайт?! ВИ МОЖЕТЕ ПОГИБНУТ!!! Ваш анализы крови критический! Очэнь плохий! Очэнь плохий!