В лагере осталось лишь два человека (если не считать пленных): я и рыдающий, молящий пощады и пресмыкающийся предо мной Крио. Эта мразь не отделается так легко, как Шрам и его бандиты. Я ударил его по голове, чтобы не рыпался, и, пока он был в отключке, связал. Когда Крио вернулся в сознание, он уже понимал, что его ждет, поэтому истошно вопил и звал на помощь. Палец за пальцем я лишил его всех двадцати — на руках и ногах. Оставил раны на груди и животе, которые поддерживали его страдания, своим тлением. Выколол глаз, к моему счастью, в глазнице рана тоже тлела.
— Страдай, Крио. Страдай. — с маниакальной ноткой в голосе сказал я.
— За что? Я ведь просто хотел жить счастливо… — рыдал Крио
— За счет моего несчастья? За счет моих мук? За это желание ты и страдаешь, мразь.
Истязание длилось около пяти минут. Крио не вытерпел — умер от болевого шока. Слабак. Я собрал все жетоны с шей головорезов и направился гулять по лагерю, в надежде найти что-то интересное, а так же освобождая заложников, но менее безответственно, как с Крио. Из ценного нашел только пару припарок, два свитка и четыре непонятных зелья. Отнесу Лето — он разберется.
Я пошел в сторону, где была наша стоянка. Солнце уже поднималось. Я решил остановиться, чтобы понаблюдать за рассветом в лесу. Огненно-красное солнце озаряло своими кровавыми лучами траву и кроны деревьев. Лиса отвлеклась от туши зайца, чтобы взглянуть на багровое светило. На него же обратил внимание паук, поймавший в сети муху. Даже самка богомола перестала жевать голову своего партнера и устремила взгляд на красный символ начала дня. Я смотрел на рассвет минут пять, после чего продолжил путь, оставляя за собой следы из выжженной земли.
В лагере меня сразу встретил Лето, увидев на мне и моих клинках запекшуюся кровь, он задал вопрос, на который, судя по его лицу, уже знал ответ:
— Значит Крио…
— Я постарался, чтобы эта мразь сдохла в адских муках, но его хватило только на пять минут.
По ужаснувшимся лицам всех членов моего отряда было видно, что они явно ожидали другого ответа.
Бог на службе у принцессы
Такой мягкий и тёплый лучик света, что обогрел меня, сделавшего первый шаг во тьму. Так мила была её улыбка. И так звонко лился её голос. Как больно мне тебя вспоминать…
— Рамако, Бог Солнца и Огня, покровитель кузнецов, я понимаю, что ты второй по силе и старшинству на Острове… Но как ты посмел предстать пред смертным, более того, ты наделил его силой Богов! — кричал, переходя на подобный звериному рёв, мужчина, тело которого было украшено багровыми узорами и испещрено тысячами шрамов.
— Тукохама, Отец Войны, не ты ли, старший из нас, являешься к полководцам и даешь им силу взамен на пролитую ими кровь? Не ты ли дал силы каждому из семи основателей Клинков? Не ты ли, брат наш, раскинул андерит по материкам, чтобы люди за него воевали? — привычно спокойно, по-отечески, говорил Рамако.
— Как ты смеешь! Я родился первым! Я родился сильнейшим! Имей хоть толику уважение, нахал! Смертные — лишь пешки, что дают нам сил, Рамако. ЛИШЬ ПЕШКИ! — всё так же ревел Бог Войны.
— Я не на много младше тебя — всего на две луны. Да и верный воин — это ли не сила, которой ты ждешь от смертных? Хотя… Сами мы разве не смертны? — озадаченно, с ноткой скорби говорил Рамако, поглядывая в сторону залы своего умершего брата, ставшей его склепом, посреди которого стоял хрустальный гроб из андерита.
— Я не ищу с тобой конфликта, Бог Солнца, но если твой «верный воин» перейдет дорогу хоть одной моей пешке, его голова будет отсечена Клинками. — уже разворачиваясь, угрожал Тукохама.
— Хорошо, брат, с ним не будет проблем. — ответил Рамако.
Остальные боги, которые наблюдали за этой перепалкой, пошли вслед за Тукохамой в залу, где вечно веселились и пировали, наблюдая за смертными. Рамако же появляться там стал лишь недавно. Когда он только появился Солнце было ещё слишком слабо, поэтому Бог сопровождал его в путешествии по небосводу. Для всех светило было неживым, но Рамако заботился о нем, слышал его голос и охотно отвечал, став Солнцу отцом. В этот день он вновь провел много времени со своим дитя.
— В смысле мёртв? — взволнованно спросил Лето, который до этого был безразличен и холоден ко всему.
— Эта мразь нас предала — ударил мне в спину. Я пытался подарить ему столько боли, сколько он заслужил, но этот слабак слишком быстро сдох от болевого шока. — вспоминая этого подонка, я чувствовал, как чистые ненависть, злость и жестокость, будто начинают бежать по моим венам, сочиться через голос.