— Чуешь? Вот так-то. Теперь ты с ней связана. Никуда ты от нас не денешься, птаха. Никуда.
Глава 5: Тени у порога
Жизнь в Раменье обрела подобие ритма, убаюкивающего и обманчивого. Алина научилась различать оттенки тишины: утреннюю, наполненную сонным покряхтыванием скота за заборами; дневную, нарушаемую редкими приглушенными голосами; и вечернюю, звенящую, напряженную, когда туман сгущался и в нем начинали мерещиться шепоты.
Ее дни теперь были связаны с огородом Матрёны. Старуха, наконец, смягчилась. Она не произносила вслух слов одобрения, но начала поручать Алине простые задачи: полить сон-траву строго на восходе, пока роса не сошла; собрать верхние листики щитолистника пропевая под нос старую колыбельную; перетереть высушенные губники в особой ступке из оленьего рога.
— Не дави, а ласкай, — ворчала Матрёна, наблюдая за тем, как Алина работает пестиком. — Ты не на поле брани, а в кудели. Силу свою вкладывай нежную, ласковую. Они чувствуют. Вот, попробуй.
Алина закрыла глаза, пытаясь представить, что она не растирает гриб, а гладит что-то хрупкое и живое. К своему удивлению, она почувствовала, как под пальцами сухая субстанция не крошится, а превращается в нежный, почти шелковистый порошок, издающий тонкий аромат свежести.
— Видишь? — в голосе старухи прозвучало удовлетворение. — Понимать надо, а не ломать. Сила не в мускулах, а в намерении. Все здесь живое: и земля, и туман, и даже воздух. И все требует своего подхода.
Однажды, когда они подрезали корни у старого, разросшегося куста с ягодами цвета запекшейся крови, Матрёна решилась на откровенность.
— Ты все про Хозяина расспрашивала, — начала она, не глядя на Алину. — Он не бог, не дьявол и не дух, а старейший, он был здесь, когда эти земли были дном моря, а потом — ледником. Он и есть сама жизнь этого места. Его гнев — это буря, его милость — урожай. Его дыхание — тот туман, что нас хранит и в плену держит.
— Но зачем ему мы? — спросила Алина, остро ощущая холод стали в руках.
— А человеку зачем сад? — усмехнулась старуха. — Чтобы было красиво? Чтобы яблоки есть? Он сажает, ухаживает, сорняки выполет, вредителей прогоняет. А иногда и слабые ростки выдергивает, чтобы другим просторнее было. Мы — его сад. Одни — цветы, другие — сорняки, третьи… третьи — те, кого он приберег для особого дела.
— Какого? — в голосе Алины прозвучал трепет.
— Раз в пятьдесят лет… — Матрёна замолчала, будто спохватившись, и тряхнула головой. — Не твоего ума дело. Копай, да смотри под ноги, а не в небеса.
Эта недосказанность оставила в душе Алины тревожный осадок.
Помимо учебы, она продолжала помогать по деревне. Как-то раз она несла с Федосьей тяжелую корзину с бельем от ручья. Корзина была неподъемной, веревки впивались в ладони. Внезапно, с другой стороны, взялся кто-то массивный, и тяжесть ушла.
— Дай-ка я, девица, — прозвучал низкий, немного гнусавый голос.
Это был Степан, тот самый парень, что помогал ей когда-то. Крупный, широкоплечий, с простоватым, но не злым лицом. Он легко взвалил корзину на плечо и понес к дому Федосьи.
— Спасибо, — с облегчением выдохнула Алина.
— Не за что, — он улыбнулся, и его лицо сразу стало моложе и добрее. — Ты, я смотрю, не ленивая. Вон, с бабкой Матрёной ковыряешься. Это почетно.
Они прошли вместе несколько шагов. Алина, чтобы разрядить неловкое молчание, спросила:
— А ты чем в деревне занимаешься?
— Да я по хозяйству больше, — оживился Степан. — Избы лажу, за скотиной смотрю, дрова заготавливаю. Сила есть, надо ее в дело пускать. А то… — он понизил голос, — а то она не вовремя может вырваться и не сдержусь тогда.
Он сказал это с такой простодушной прямотой, что Алина ему на мгновение даже обрадовалась. Наконец-то кто-то, кто говорит прямо, без этих полунамеков и мистических тайн.
С того дня Степан будто бы назначил себя ее негласным покровителем. Он постоянно оказывался рядом: подносил воду, когда она работала в огороде; «случайно» встречал ее у колодца и помогал нести ведра; старался занять место рядом на общих посиделках у костра, которые иногда устраивались по вечерам. Его внимание было навязчивым, но пока что не пугающим.
Однако постепенно Алина начала замечать странности. Она ловила на себе его взгляд, когда, казалось бы, он был занят другим делом. Взгляд был не добрым и не влюбленным, а… изучающим. Прицельным. Как будто он высчитывал что-то.
Однажды ночью ее разбудил скрип половицы на крыльце. Она замерла, прислушалась. Снаружи послышались приглушенные голоса. Один — низкий, настойчивый, принадлежавший Степану. Другой — старческий, успокаивающий, похожий на голос Матрёны.