Алина привыкла. Это было самым ужасным. Она привыкла к распорядку, к работе в огороде Матрёны, к тихим беседам с Василисой у ручья, к настороженным взглядам Степана, который, к счастью, после предупреждения старухи держался на расстоянии. Она даже привыкла к ночным визитерам в дни, когда «граница истончалась». Теперь она не вжималась в подушку, услышав скрип у порога, а просто тихо лежала, слушая жалобные шепоты, и иногда ей даже становилось их жаль.
Ее мир сузился до размеров деревни. Воспоминания о прошлой жизни стали блеклыми, как выцветшая фотография. Максим, Игорь, Катя, Варвара, Сергей и конечно малыш Честер— их лица расплывались в памяти, становясь все более призрачными. Иногда по ночам ей снилось, что она сдает экзамен по истории, а за окном аудитории стелется тот самый туман, и лектор говорит голосом Хозяина. Она просыпалась в холодном поту, и потребовалось несколько минут, чтобы понять, где она.
Она стала своей. Не до конца, конечно. Взгляды старейшин, особенно того самого худого старика, что проводил обряд у жертвенника, всегда останавливались на ней чуть дольше, чем на других, с немым вопросом и оценкой. Но обычные жители приняли ее. Делились едой, просили помощи, здоровались за руку. Федосья научила ее печь тот самый темный, душистый хлеб на закваске, что хранилась в деревне, по слухам, сто лет.
Однажды зимним утром, когда все было подернуто инеем, а туман светился розоватым светом, Алина шла к Матрёне и увидела незнакомую сцену. У края деревни, у самой стены тумана, стояла группа мужчин во главе со старейшиной. Они окружили кого-то. Подойдя ближе, Алина увидела, что в центре стояла молодая женщина, Лиза, которую она знала как тихую и трудолюбивую пряху. Она была бледна как полотно и держала на руках сверток — своего новорожденного ребенка.
Старейшина что-то говорил ей низким, гортанным голосом, тыча посохом в сторону тумана. Лиза плакала, беззвучно, лишь по ее щекам катились крупные слезы, и прижимала ребенка к груди.
— Что происходит? — прошептала Алина Матрёне, которая стояла поодаль и наблюдала с каменным лицом.
— Ребенок слабый родился, — без эмоций ответила старуха. — Еле дышит. Силы в нем мало.
— И что? Они что, сделают с ним? — у Алины похолодело внутри.
Матрёна резко повернулась к ней, и в ее глазах вспыхнул огонек.
— Сделают? Нет, дура! Они его к Хозяину понесут! Он может дать силу, может вдохнуть жизнь! Или… или забрать его, чтобы не мучился. Это его право. Это дар и плата.
В этот момент старейшина взял ребенка из ослабевших рук Лизы и, поддерживаемый двумя другими мужчинами, шагнул в туман. Молочная пелена сомкнулась за ними. Лиза без сил опустилась на колени в снег и забилась в беззвучных рыданиях. Женщины обступили ее, пытаясь утешить.
Сердце Алины бешено колотилось. Она ждала, затаив дыхание, не в силах пошевелиться. Прошло около десять минут, показавшихся вечностью.
Туман снова взволновался, и из него вышли мужчины. Старейшина на руках держал того же младенца. Но теперь ребенок не лежал бездвижно, а слабо шевелился, и из свертка раздался тихий, но уверенный плач.
Лиза вскрикнула и бросилась к нему, забирая свое дитя, осыпая его поцелуями. На ее лице была не просто радость, а благоговейный, почти религиозный ужас и облегчение.
Старейшина повернулся к собравшимся. Его лицо было усталым и суровым.
— Хозяин даровал жизнь. Ребенок будет жить. Но плата назначена. — Он посмотрел на Лизу. — До первых ростков ты будешь работать на жертвеннике. И ребенок твой, когда вырастет, отдаст ему своего первенца. Таков договор.
Лиза молча кивнула, прижимая ребенка к груди, ее глаза были полны слез, но теперь в них была и покорность. Она была готова платить.
Алина с ужасом смотрела на это. Жизнь здесь строилась на постоянном обмене, на договорах с невидимой, всемогущей силой. Ничто не было даром.
Вернувшись в дом, она не могла успокоиться. Ей нужно было отвлечься. Она взяла свою старую куртку, которую ей вернули, выстирав и починив, но носить здесь ее было нелепо и на ощупь нашла во внутреннем кармане маленькую, смятую тетрадку и карандаш. Ее полевой дневник. Она чуть не заплакала от радости, обнаружив его.
С того дня она начала тайком вести записи. Не о растениях, а о людях. О их обычаях, о странностях. Она пыталась зарисовать обереги на домах, записать обрывки молитв, которые подслушала. Это было опасно. Если бы нашли… Но это делало ее вновь историком. Исследователем. Это напоминало ей, кто она такая на самом деле.