Как-то раз, разбирая завалы на чердаке своей избы, она нашла старую, истлевшую книгу. Вернее, это была не книга, а стопка сшитых между собой листов, исписанных убористым, старинным почерком. Чернила выцвели, но кое-что можно было разобрать. Это оказался дневник молодой женщины, попавшей сюда в конце XIX века. Она писала о своем страхе, о тоске, а потом… о принятии. И были там странные записи:
«…нынешней ночью видела Его вновь. Не в образе человеческом, а как тень оленя великого, с рогами, что пронзают туман. Он пил из ручья, и вода светилась…»
«…старейшина говорит, что скоро время Выбора настанет. Все незамужние девы должны готовиться. Говорят, тот, кого Он изберет, уйдет с Ним в самую глубь тумана и станет частью Его силы… станет бессмертным… или умрет. Никто не знает точно…»
Алина с жадностью читала пожелтевшие страницы. «Выбор». «Раз в пятьдесят лет». Теперь обрывки фраз Матрёны складывались в ужасающую картину.
Она спустилась вниз и показала находку старухе. Та взяла листы дрожащими руками, и на ее лице появилось что-то похожее на благоговение.
— Это дневник Аграфены. Моей пра… не знаю уж, кем она мне приходится. Ее Хозяин привел за год до Великого Выбора. И он ее избрал. — Матрёна посмотрела на Алину. — Она не умерла, она ушла. И иногда, в особые ночи, ее голос в тумане слышится. Она стала его голосом, его печалью и его гневом.
— А те, кого не избирают? Что с ними?
— Те живут своей жизнью. Выходят замуж, рожают детей. Ждут следующего Выбора. Или… — Матрёна отвела глаза, — или пытаются сами предложить себя. Но это опасно. Таких Хозяин либо отвергает, либо ломает. Как отца Степана.
Однажды вечером, когда она возвращалась от Василисы, Степан перекрыл ей дорогу. Он стоял, широко расставив ноги, и в его глазах горел мрачный огонь.
— Что это ты все с бабками да с девками водишься? — спросил он, и его голос звучал гнусно. — Мужика тебе, что ли, надо? Так я есть.
— Отстань, Степан, — тихо, но твердо сказала Алина, пытаясь обойти его.
Он схватил ее за руку. Его пальцы были твердыми как камень.
— Я серьезно говорю, подумай.
Он говорил с такой настойчивостью, что Алине стало страшно. Она вырвала руку и, не оглядываясь, побежала к себе в избу, чувствуя его тяжелый взгляд у себя в спине.
В ту ночь ей снова не спалось. Она встала и подошла к окну. Туман был густым, и в нем плясали бледные огоньки. И вдруг она увидела Его.
На краю деревни, в самой гуще марева, стоял огромный, величественный олень. Шерсть его была цвета ночного неба, а рога — словно сплетенные корни древних деревьев, они светились мягким серебристым цветом. Его глаза, огромные и глубокие, были устремлены на ее окно. В них не было угрозы.
Это длилось всего мгновение. Затем олень развернулся и растворился в тумане, оставив после себя лишь чувство немого благоговейного ужаса.
Алина отшатнулась от окна. Теперь она знала. Она была не просто пленницей. Она была кандидатом. Цветком, который выращивали для особой цели.
Девушка посмотрела на свои руки, испачканные землей Раменья. Они уже не были руками студентки-историка, а стали руками жительницы этого места. И она с ужасом понимала, что мысль о выборе вызывала в ней не только страх, но и проклятую, запретную искру любопытства.
Глава 7: Чужеземец
Весна пришла нежданно. Однажды утром Алина вышла из избы и увидела, что снег потемнел, стал осевшим и зернистым, а с крыш закапала первая капель, звонко и радостно постукивая по поставленным у стен деревянным ушатам. Воздух, все еще пронизанный влажным холодом, пах теперь не только прелостью, но и чем-то новым, острым и живым — пробуждающейся землей.
Но главное — туман. Он не исчез, конечно же. Но он изменился. Из плотной, молочной стены он превратился в легкую, серебристую дымку, сквозь которую уже можно было разглядеть черты дальних деревьев и даже подобие солнца — светлое, размытое пятно на небе. Казалось, сама природа уже готовилась к чему-то важному.
Алина шла к ручью за водой. Ее мысли были заняты предстоящим днем — Матрёна обещала показать ей, как готовить особую мазь из первых почек, что только-только начали набухать на ветках ольхи. Она уже привыкла избегать взглядов Степана, который, завидя ее, начинал с силой колоть дрова, и ловила благодарные улыбки Лизы, чей малыш, окрепший и розовощекий, мирно посапывал в люльке у ее избы.