— Мне пора, — сказал он тихо. — Его дела не ждут.
— Ты придешь еще? — спросила она, и ее голос дрожал.
— Я всегда буду приходить, пока могу, — пообещал он. И, повернувшись, шагнул в туман, который сомкнулся за ним, поглотив его без следа.
Алина стояла одна, прижимая пальцы к губам, все еще чувствуя его прикосновение. Она не знала, кто он на самом деле — простой ли слуга или нечто большее. Но она знала, что ее сердце, скованное льдом страха и тоски, наконец-то ожило. И это было одновременно и самым прекрасным, и самым страшным чувством на свет
Она не видела, как из-за угла дальней избы, куда падала густая тень, за этой сценой наблюдала другая пара глаз. Степан стоял, вцепившись пальцами в грубую древесину сруба так, что суставы побелели. Его широкое лицо, обычно выражавшее туповатую уверенность, было искажено неподдельной яростью. Он видел нежность в ее глазах, видел этот поцелуй, украденный у тумана. И в его взгляде, темном и тяжелом, как булыжник, не было ни капли доброты — лишь старая, как сам этот лес, жажда и обещание расплаты. Он развернулся и бесшумно растворился в переулках деревни, унося с собой свой черный гнев.
Глава 9: Пряденье тумана
Месяц до Выбора. Раменье затянуло в водоворот приготовлений, тихих, но неумолимых, как течение подледной реки. Воздух гудел от напряжения, которое никто не произносил вслух, но все ощущали кожей. Даже вечный туман, казалось, сгустился, став плотной серебристой пеленой, сквозь которую светило бледное, безжизненное подобие солнца.
Для Алины эти недели растянулись в одно долгое, тоскливое полудремота. Сердце ее, так недолго трепетавшее от запретного чувства, теперь замерло, скованное новым, леденящим холодом. Артем исчез.
Он не приходил ни на следующий вечер, ни через неделю. Она ждала у спирального дерева до тех пор, пока пальцы не коченели от сырости, вслушиваясь в шепот тумана, надеясь услышать его шаги. Но туман был пуст и безмолвен. Он сдержал свое странное обещание — приходить, «пока может». Видимо, больше не мог. Возможно, Хозяин запретил. Возможно, его служба уводила его слишком далеко. А может, он просто забыл о ней, как забывают сон на рассвете. Эта мысль была самой горькой.
Ее тоска не ускользнула от внимания Матрёны. Старуха наблюдала за ней исподлобья, пока они пололи грядку с молчаливым усердием.
— Тоскуешь по бродяге? — внезапно проскрипела она, выдергивая сорняк с корнем.
Алина вздрогнула, уколов палец о колючий стебель.
— Я не знаю, о ком вы.
— Не ври мне, птаха. Видела я, как ты на окраину шмыгаешь, глазами в молочную пустоту вглядываешься. Он тебе сладкие речи нашептал, а сам — след простыл. Они все, как вольные ветра им нельзя доверять.
— Он не такой, — слабо возразила Алина, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу.
— Все они такие! — отрезала Матрёна, ударяя заступом о землю. — Их дело сеять сомнения да будить то, что спать должно. А теперь выбрось его из головы. Не до того нынче. Готовиться надо.
«Готовиться». Это слово витало над деревней, как навязчивый мотив. Женщины достали из сундуков вышитые рубахи и поневы, расшитые древними, стилизованными узорами — ломаными линиями, спиралями, символами плодородия и защиты. В воздухе пахло отварами крапивы и дубовой коры, в которых полоскали холсты, чтобы те стали крепче и приобрели глубокий, землистый оттенок.
Мужчины, в том числе и мрачный Степан, возвели на центральной площади невысокий деревянный помост, на который Алина боялась даже смотреть. Он выглядел одновременно и как алтарь, и как эшафот.
Однажды вечером, когда Алина возвращалась с ручья, ее остановила Василиса. Девушка казалась еще более бледной и серьезной, чем обычно.
— Бабка Матрёна зовет тебя, — тихо сказала она. — В жертвенник. Старейшины будут говорить с тобой.
Сердце Алины упало. Жертвенник — та самая большая, древняя изба на краю деревни, куда входили лишь избранные. Оттуда доносились порой странные напевы, а воздух вокруг всегда был гуще и холоднее.
Внутри пахло дымом, сушеными травами и чем-то медвежьим — может, шкурами, может, старыми костями. В центре, на грубом деревянном троне, восседал тот самый худой старейшина с лицом, похожим на высохшую грушу. Рядом, опираясь на посох, стояла Матрёна. Ее взгляд был суров.
— Подойди, дитя, — проскрипел старейшина. Его голос был сухим, как шелест осенней листвы.
Алина сделала несколько шагов по прохладному земляному полу, чувствуя, как на нее ложатся тяжелые, оценивающие взгляды.