Выбрать главу

— Приближается время Великого Выбора, — начал старейшина, не сводя с нее темных, почти черных глаз. — Раз в пятьдесят лет Хозяин приходит за тем, кто станет частью его силы. Его волей и славой. Для нас это великая честь и величайшая жертва.

Алина молчала, с трудом глотая комок в горле.

— Ты — из числа тех, кого он заметил, — продолжал старик. — Твоя чужая кровь, твой пытливый ум... для него это редкость. Ты будешь среди избранных на обряде.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

— Но милость Хозяина обретается не гордыней, а смирением. И есть правила. Запомни их, если хочешь выжить в эту ночь.

Матрёна шагнула вперед, ее посох глухо стукнул о пол.

— Первое и главное, — выдохнула она, — никогда, слышишь, никогда не поднимай на него глаз. Его лик — не для смертного взора. Узреть его значит сгореть изнутри, лишиться рассудка. Смотри в землю. В свои руки, куда угодно, но не на него.

— Второе, — подхватил старейшина, — когда он приблизится к тебе, ты должна опуститься на колени. Не стоять, не горбиться, а склониться. Преклониться. Показать, что твоя воля отдана ему добровольно.

— Третье, — голос Матрёны стал тише, но от этого еще страшнее. — Он может коснуться тебя. Приложить ладонь к твоей голове, к сердцу. Не вздрагивай. Не отстраняйся. Прими его волю. Дыши ровно. Даже если внутри все будет кричать.

Алина слушала, и ей становилось душно. Правила звучали как инструкция по общению с диким зверем или… с бомбой. Это был не красивый мистический ритуал, а акт выживания.

— А если… если он выберет меня? — едва слышно спросила она.

На мгновение в избе воцарилась тишина. Затем старейшина медленно покачал головой.

— Тогда ты перестанешь быть той, кем была. Ты станешь частью чего-то вечного. Это все, что нам известно. Те, кого он забрал, не возвращаются, чтобы рассказать.

Из жертвенника Алина вышла, словно во сне. Правила крутились в голове, сливаясь в навязчивый, пугающий мантрой:

«Не смотреть. Стать на колени. Не дрогнуть.»

Последний месяц превратился в мучительную рутину. Дни были заполнены работой — теперь ее заставили помогать не только Матрёне, но и другим женщинам: молоть зерно для обрядового хлеба, носить воду для окрашивания тканей, плести венки из полыни и папоротника, которые должны были отпугивать «дурные влияния» в ночь Выбора.

По вечерам, когда деревня затихала, Алина стояла у окна своей избы, глядя в молочную стену тумана. Она больше не ждала Артема. Она ждала своей участи. Грусть по нему переплавилась в нечто иное — в горькое принятие. Он был лишь кратким проблеском света в туннеле, ведущем в неизвестность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Как-то раз, когда она несла тяжелую корзину с бельем, из-за угла избы возник Степан. Он перегородил ей дорогу, широкий и мрачный. От него пахло потом и дымом.

— Слышал, тебя к обряду готовят, — хрипло проговорил он. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, пробрали ее насквозь. — Готовят, как тельца на закланье.

— Отстань, Степан, — устало сказала Алина, пытаясь обойти его.

Он не двинулся с места.

— Он тебя сломает или унесет с собой. А ведь могла бы здесь остаться. Жить по-человечески. — Он сделал шаг вперед, и его голос стал гнусным, интимным. — Со мной.

Алина отпрянула, сжав корзину как щит.

— Я сказала, отстань!

На его лице вспыхнула ярость, но он сдержался, лишь сжал кулаки.

— Ну ладно. Ступай. Готовься на убой. Посмотрим, как ты там запоешь, когда он к тебе прикоснется.

Он плюнул себе под ноги и грузно зашагал прочь, оставив ее дрожащей от отвращения и страха.

Чем ближе был Выбор, тем тише становилась деревня. Даже дети перестали бегать и шуметь. Люди говорили шепотом, их движения стали плавными, почти ритуальными. Туман по ночам теперь не просто светился — он пел. Тихий, низкий гул, исходивший из самой земли, от которого стекла в окнах слегка вибрировали.

В последнюю неделю Алину и еще нескольких молодых женщин — Лизу, Василису и пару других — собрали для «очищения». Их водили к черному озерцу на краю деревни, заставляли умываться ледяной, странно пахнущей водой, поститься и проводить часы в молчаливой медитации у жертвенника.

В одну из таких ночей, сидя на жесткой скамье в темноте и слушая монотонное бормотание старейшины, Алина поймала себя на мысли, что ее страх начал притупляться. Его сменила странная, опустошающая апатия. Она словно наблюдала за всем со стороны — за этой девушкой в грубой льняной рубахе, которую готовили в дар древнему, непостижимому существу.