— И.… те, кого ты забираешь на Выборе? Они становятся... чем? Больше не людьми?
— Они становятся чистой силой, — его голос стал низким, как гул земли. — Их сущность, их яркая, нерастраченная энергия вливается в самое сердце тумана, давая ему силу на десятилетия вперед. Это высшая жертва и высшая честь. Их «я» растворяется во мне, становясь частью вечности. Они не умирают, они... сливаются с миром.
Алина смотрела на мерцающее озеро, представляя себе тех, кто стал этим светом. Это было непостижимо.
— Почему ты не взял меня тогда? Моя энергия... разве она не была бы полезна?
Он крепче притянул ее к себе, и в его объятиях было чувство собственничества, смешанная с нежностью.
— Потому что твоя энергия — другая. Ты не смогла бы гореть ровно и покорно, как они. Ты бы сопротивлялась, ты бы пыталась все понять, ты бы сгорела ярко и быстро, как та самая искра. А я.… я хотел, чтобы ты горела рядом со мной. Вечно. Как отдельное, яркое, живое пламя. В качестве спутницы.
Он поцеловал ее в макушку, и его губы были теплыми.
— Я предпочел силу твоего духа — силе твоего смирения. И заплатил за этот выбор тем, что мне пришлось найти другой способ усилить туман. То, что я забрал тебя, нарушило древний баланс. Мне придется восстанавливать его долго и трудно.
Она обняла его, прижимаясь к нему. Ее мир перевернулся с ног на голову еще раз. Он был не похитителем. Он был хранителем, несущим чудовищное бремя ответственности. И его решение спасти ее было не прихотью, а осознанным решением.
— Я помогу тебе, — прошептала она ему в грудь. — Мы найдем способ.
Он не ответил, лишь крепче держал ее, а вокруг них танцевали духи — чистые сгустки энергии, рожденные тихой покорностью далекой деревни, которую она когда-то называла тюрьмой.
Но их жизнь состояла не только из чудес. Были и простые, до смешного человеческие моменты. Как-то раз Алина попыталась испечь хлеб на очаге, используя странные, местные злаки. Получился твердый, подгорелый кирпич, который они вместе со смехом пытались разломать, а потом кормили крошками с рук доверчивых светящихся духов, которые трепетали от нового вкуса.
Мужчина, в свою очередь, пытался понять ее потребность в уюте. Однажды он исчез на полдня и вернулся с огромной, невероятно мягкой шкурой белого, неведомого зверя.
— Чтобы тебе было тепло, — сказал он просто, смотря, понравится ли ей его подарок.
Она расстелила шкуру перед очагом, и это место сразу стало ее любимым уголком.
По ночам они часто разговаривали. Он расспрашивал ее о человеческом мире с детским, ненасытным любопытством. О музыке, о картинах, о том, что люди чувствуют, глядя на море. Алина рассказывала, а он слушал, и в его глазах читалась «тоска по человеческому», что когда-то заметила в нем Матрёна.
— Это так странно, — говорил он, касаясь ее ресниц. — Так мимолетно. И так прекрасно. Вы, люди, как искры от костра — яркие, горячие и такие быстрогорящие. Мы, духи, больше похожи на угли — тлеем долго, но наш свет не так ярок.
— Может, поэтому мы нужны друг другу? — предположила она, прижимаясь к нему.
— Чтобы ты согревал меня, а я — зажигала тебя.
Он рассмеялся, и его смех был самым настоящим, человеческим звуком, который она когда-либо слышала от него.
— Возможно, в этом и есть главная тайна, которую не постиг даже Велес.
Месяц подошел к концу. Алина изменилась. В ее движениях появилась плавная, кошачья грация обитательницы этих мест. Взгляд стал глубже, спокойнее. Она научилась понимать молчание и читать настроение леса по малейшим изменениям в гуле и свете.
Девушка все еще тосковала по солнцу иногда, по смеху Игоря, по спорам с Катей. Но эта тоска стала тихой, далекой, как воспоминание о сне. Ее настоящее было здесь. С ним.
И однажды вечером, когда они сидели у озера и смотрели, как духи устраивают в небе новый, немыслимо сложный танец, она осознала это с полной ясностью. Она не была его пленницей. Не была жертвой. девушка была его частью. Плотью от плоти его мира. И это было самым осмысленным и правильным выбором в ее жизни. Алина обернулась к нему, чтобы сказать это, но он уже смотрел на нее, и в его бездонных глазах она прочитала, что он и так знал. Все это время знал.
Глава 15: Обретение и утрата.
Сознание возвращалось к Варваре медленно, как сквозь густой-густой сироп. Сначала она не понимала ничего. Не знала, кто она. Не знала, где лежит, на холодной, влажной земле, в колючем папоротнике. Над ней клубилась белесая, беззвучная пустота. Она села, с трудом фокусируя взгляд на собственных руках. Чьи-то руки. Память была чистой, стерильной доской. Лишь смутное, животное чувство страха скреблось где-то под сердцем.