Вернувшись, она занялась привычными делами. Их обителью была пещера, но не из камня, а из живого, спящего дерева, где комнаты возникали по воле хозяина. В одной из таких комнат с низким потолком и столами из причудливо сросшихся корней она разожгла огонь в очаге, используя странные синие грибы, что горели ровным и бездымным пламенем. Приготовила простую пищу — суп из незнакомых клубней и трав, что он собирал, и испекла лепешки из грубой, питательной мухи.
Он ел медленно, с достоинством, и его молчание не было неловким. Оно было естественным, как тишина в храме.
После еды он приготовил чай из высушенных листьев, что пахли хвоей и чем-то цветочным. Пил он из грубой глиняной кружки, и в этот момент он выглядел почти человеком.
— Мне нужно уйти, — сказал он, ставя кружку на стол. Его взгляд стал отстраненным, будто он прислушивался к чему-то далекому. — Старейшины из деревни взывают. Что-то случилось. Их голоса полны… смятения. Мне нужно узнать, что там происходит.
Алина кивнула. Мысль о его уходе не вызывала страха, лишь легкую грусть.
— Я буду к вечеру, — он встал и подошел к ней. Его пальцы снова коснулись ее лица, на этот раз подчеркнуто нежно. — Не уходи никуда одна. Границы сегодня нестабильны. Ты в безопасности здесь, но за его пределами… все может быть иначе.
Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Его губы были холодными, но поцелуй оставил на коже странное, теплое пятно. Затем он развернулся и шагнул в стену пещеры. Древесина сомкнулась за ним, не оставив и следа.
Тишина, наступившая после его ухода, была гулкой и абсолютной. Алина постояла несколько минут, затем решила заняться делом. Ей пришла в голову мысль — попробовать вырастить цветы у входа. Не магические травы Матрёны, а просто цветы. Что-то красивое и бесполезное. Как память о другой жизни.
Она нашла заступ и вышла на «поляну» перед жилищем. Земля здесь была темной, влажной и казалась живой. Девушка начала вскапывать небольшой участок, погрузившись в монотонную работу. Это успокаивало. Алиса решила набрать воды, но внезапно ее слуха коснулся звук. Не природный. Не шелест листьев и не гул тумана. А сдавленный шепот. Или всхлип.
Из тумана, на краю поляны, возникли силуэты. Сначала размытые, неясные. Их было несколько. Они двигались медленно, неуверенно, словно пробиваясь сквозь густую воду.
И тогда сердце ее упало и замерло. Она узнала их.
Максим. Его лицо было изможденным, исцарапанным, в глазах — безумие надежды и отчаяния. Игорь, шедший рядом с ним, сжимал в руке увесистую ветку, его обычно насмешливый взгляд был серьезен и осторожен. За ними, поддерживая друг друга, шли Катя и Сергей. И Варвара, с лицом, мокрым от слез, прижимала к груди маленькую, дрожащую фигурку Честера.
Они были оборваны, грязны, выглядели так, будто прошли через ад. И они смотрели на нее. На нее, стоявшую в чистой льняной рубахе, с садовым заступом в руках, на пороге своего странного, но ухоженного пристанища.
— Алина… — выдохнул Максим, и его голос сорвался на шепот. Он сделал шаг вперед, его рука, дрожа протянулась к ней. — Боже правый… Алина… это ты?
Она могла только смотреть, чувствуя, как внутри нее рушится хрупкий, только что выстроенный мир. И на его обломках, с мучительной, разрывающей болью, поднималось что-то давно забытое. Что-то родное и страшное. Ее прошлое.
Глава 17: Зов бездны
Сознание вернулось к Алине с ощущением мягкости под спиной и знакомого запаха — лавандового порошка и воска для мебели. Она открыла глаза. Над ней был белый потолок с крошечной трещинкой в углу, которую она помнила с детства. Бархатный абажур. Фотография на тумбочке… она, лет десяти, с родителями на фоне моря.
Она резко села. Голова закружилась. На ней была ее старая, застиранная пижама с котиками. За окном светило солнце, слышался гул машин с улицы.
Дверь в спальню со скрипом открылась, и на пороге застыла мать с подносом, на котором дымилась тарелка куриного бульона. Тарелка с грохотом упала на пол, разбиваясь вдребезги.
— Алиночка?! — ее голос сорвался на визгливый, невероятный шепот. — Муж! Муж! Иди сюда! Она очнулась!
Последующие часы слились в калейдоскоп объятий, слез, бессвязных вопросов и отрывочных объяснений. Отец, постаревший на десять лет, плакал, не стесняясь. Мать не отходила от нее ни на шаг, постоянно касаясь ее руки, как будто боялась, что она испарится.