Игорь сидел в машине еще долго, глядя на то место, где она исчезла, а затем резко завел двигатель и уехал, оставив за собой лишь облако пыли и тишину, которую не мог нарушить никто, кроме ветра.
Глава 18: Венец скорби и гнева
Первый шаг в туман был как падение в ледяную воду. Молочная пелена обожгла кожу, затопила легкие, выкрав звук и свет. Но на втором шагу паника отступила, уступая место странному, щемящему чувству дома. Алина выдохнула, и ее дыхание стало частью гула, витавшего в воздухе.
Девушка остановилась и сняла с заплечного мешка небольшой, бережно упакованный сверток. Развернув его, она достала венок. Она подняла его и надела на голову. Холодные лепестки коснулись лба.
И тут же туман вокруг нее взволновался. Из пелены стали проступать полупрозрачные тени. Духи. Те самые, что пугали ее по ночам у порога. Но теперь в их безликих очертаниях не было угрозы. Они мягко обтекали ее, касаясь краями своего невесомого естества, словно приветствуя. Одна из теней, более плотная, приняла очертания старой женщины и указала путь вглубь.
— Проводите меня к нему, — попросила Алина, и ее голос прозвучал здесь ясно и уверенно. — К нашему дому.
Тени закружились и поплыли вперед, указывая дорогу. Алина шла за ними, и туман расступался, признавая ее право быть здесь.
Жилище Хозяина, тот самый сруб из спящего дерева, предстал перед ней пустым и безмолвным. Дверь была распахнута настежь. Внутри все было покрыто тонким слоем серебристой пыльцы, словно здесь давно никто не жил. Воздух был неподвижным и мертвым. На столе стояла ее незаконченная кружка чая, теперь покрытая странным налетом. Сердце Алины сжалось от тревоги.
— Где он? — прошептала она, обращаясь к духам.
Тени заволновались, закрутились и потянулись прочь от дома, в сторону деревни. Алина, не раздумывая, последовала за ними.
Она вышла к невидимой границе, что отделяла владения Хозяина от Раменья. Раньше она чувствовала ее кожей — упругую, незримую преграду. Теперь ее не было. Лишь легкое сопротивление, словно она проходила сквозь паутину. Она перешагнула черту и замерла.
Деревня была почти не узнаваема. Туман здесь не висел легкой дымкой, а бушевал, как кипящее молоко. Воздух выл, и в этом всем слышались отголоски тысячи голосов — плач, крики, шепоты. Избы выглядели покинутыми, двери хлопали на ветру. Но самое ужасное было в центре поселения.
Там, где раньше была площадь с жертвенником, теперь высилось, чудовищное дерево. Его ствол был черным и скрюченным, словно вывернутым из земли в муках. Ветви, похожие на скрюченные пальцы, пронзали туман и терялись в вышине. От него исходил мертвенный, холодный свет, и с каждым его пульсации земля под ногами Алины слабо вздрагивала. Она понимала — это был Он. Хозяин. Его истинная форма, искаженная горем и яростью.
И эта ярость была направлена на все вокруг. От дерева тянулись черные, похожие на корни щупальца, которые уходили в землю, и там, где они касались почвы, трава чернела и рассыпалась в прах, а деревья по краям деревни скрючивались и засыхали на глазах. Он высасывал из земли жизнь, уничтожая свое же владение.
— Глупая девчонка! Проклятая дурья головушка!
Из-за угла ближайшей избы вынырнула Матрёна. Ее лицо было искажено гримасой ужаса и гнева. Она схватила Алину за руку, впиваясь костлявыми пальцами.
— Где ты шлялась?! Где пропадала?! — она затрясла ее, но потом ее взгляд упал на венок на голове Алины. Ярость в ее глазах сменилась на мгновение чем-то вроде шока, а потом — безумной надежды. — Венок… Ты… ты сама надела его. Добровольно. Так ты и есть та самая… Избранная.
Она обессилено отпустила ее руку.
— Слушай меня, и слушай внимательно, ибо времени нет, — ее голос стал низким и срочным. — Только ты можешь его остановить. Он… он не вынес твоего ухода. Считал, что ты отвергла его, что ты его предала, как и все люди. Горе и ярость свели его с ума. Он хочет уничтожить все здесь — деревню, лес, нас… и в конце концов — себя. Видишь это дерево? Это его сердце, его душа, извращенная болью. Он вытягивает силы из самой земли, и если это продолжится, от Раменья ничего не останется. Оно умрет, и он умрет вместе с ним.
Алина с ужасом смотрела на бьющееся в агонии дерево, на черные щупальца, убивающие все вокруг. Это был он. Тот, чье прикосновение было для нее благословением. Чей поцелуй был единственной истиной в ее жизни.
— Что я могу сделать? — ее голос был беззвучным шепотом.
— Подойди к нему! — просипела Матрёна, толкая ее вперед. — Только ты можешь пройти сквозь его ярость. Подойди и коснись его. Верни ему то, что он потерял! Верни себя!