Ветер завыл с новой силой, срывая с крыш солому. Духи вокруг метались, словно попав в ловушку. Алина сделала шаг. Потом другой. Навстречу бьющемуся в муках сердцу того, кого она любила. Навстречу своему предназначению.
Глава 19: Сердце, бьется в такт
Буря ярости бушевала вокруг нее, едва не сбивая с ног. Ветви-щупальца бились в конвульсиях, вырывая с корнем пласты земли. Воздух выл, и в этом вое Алина слышала его боль — бездонную, древнюю, всесокрушающую. Она шла вперед, не закрываясь, принимая удары стихии. Венок на ее голове светился ровным, чистым светом, создавая вокруг нее небольшой кокон спокойствия.
— Я здесь! — крикнула она, и ее голос, такой тихий, прорезал грохот и вой. — Я вернулась! Это я, Алина!
Дерево, его измученное сердце, содрогнулось. Черные щупальца на мгновение замерли, будто прислушиваясь. В его гуле появилась нотка недоумения, пронизанная болью.
— Прости, что заставила тебя страдать, — она была уже совсем близко, ее руки поднялись, готовая коснуться шершавой, покрытой наплывами коры. — Я не предавала. Я просто… вспомнила, кто я. Но теперь я знаю точно, что я нужна здесь.
Она обняла дерево. Лбом прижалась к нему, закрыв глаза. Она не боролась. Она отдавалась. Вспоминала каждое его прикосновение. Каждый взгляд. Тихие прогулки в тумане. Его холод, который стал для нее теплом. Его молчание, которое стало для нее самым честным диалогом.
— Я твоя невеста, — прошептала она, и слова были не звуком, а намерением, вложенным в каждый сантиметр ее существа. — Я сделала свой выбор. Добровольно. Я пришла домой. К тебе.
Венок на ее голове вспыхнул ослепительно. Свет не был агрессивным, а был живым, теплым и питающим. Он потек по черной коре, как жидкое золото, заполняя трещины, смывая скверну отчаяния и проникал внутрь, к самому ядру.
Дерево затрепетало. Страшные корни-щупальца стали втягиваться, растворяться в земле. Гул из воя боли стал превращаться в глубокий, вибрирующий стон, а затем — в ровное, мощную пульсацию, похожее на биение гигантского сердца.
Свет венка слился со светом, исходящим изнутри дерева. Формы начали терять очертания, расплываться. Алина не отпускала, продолжая держать в объятиях то, что переставало быть древом.
И вдруг все стихло.
Свет погас. Туман успокоился, вновь став серебристой, мягкой дымкой. Алина стояла, обнимая не дерево, а его. Он был в своем человеческом облике, но теперь его кожа не была мертвенно-бледной, а отливала легким румянцем, словно по венам снова побежала кровь. Его глаза, все такие же бездонные, смотрели на нее без безумия и ярости. В них была тихая, безмерная нежность и вопрос.
Он медленно поднял руку, коснулся венка у нее на голове, затем — ее щеки.
— Ты… вернулась, — его голос был тихим, хриплым, будто он не пользовался им целую вечность.
— Да, — выдохнула она, и слезы покатились по ее лицу. — Я дома.
Он не сказал больше ни слова. Он просто притянул ее к себе и обнял так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет. Они стояли так посреди утихшей деревни, и вокруг них, медленно, робко, из окон и дверей выглядывали жители. Матрёна, вытирая глаза уголком платка, первая опустилась на колени в знак почтения. За ней — все остальные.
Спустя несколько лет.
Жизнь в Раменье обрела новый, спокойный ритм. Они жили с ним в большом доме на краю деревни, там, где раньше был жертвенник. Теперь это было место тишины и силы, а не страха. Он больше не был отстраненным божеством. Он был Хранителем, мужем, частью общины. Учил мужчин находить лучшие участки для охоты, помогал женщинам говорить с землей, чтобы та давала больший урожай. Алина была его связью с людьми, его советчицей и его сердцем.
Они были счастливы. Глубокая, тихая радость, пронизывающая каждый день.
Но однажды утром Алина, помогая Матрёне собирать травы, вдруг почувствовала резкий приступ тошноты. Земля поплыла у нее под ногами, в ушах зазвенело. Она услышала испуганный вскрик старухи, а потом — только тишину.
Очнулась она уже в своей постели, под тяжелым стеганым одеялом. В комнате, у очага, тихо разговаривали двое. Артем, его лицо было серьезным, и Матрёна, чьи морщины, казалось, стали еще глубже.
— …это невозможно, — слышала Алина сдавленный голос Артема. — По всем законам… Я же не человек. Как это могло случиться?
— Теоретически… она все еще человек, — отвечала Матрёна, и в ее голосе звучала не тревога, а нечто вроде благоговейного ужаса. — Плоть от плоти этого мира, но душа… душа человеческая. Никогда такого не было. Никто не знает, что будет. Никто не знает, выдержит ли она это.