Она была не просто пленницей. Она была его новым приобретением. И он пришел посмотреть на свою собственность.
Глава 4: Первая борозда
Дни в Раменье текли, словно вода в тихом, заболоченном омуте — медленно, плавно и почти незаметно. Неделя сменилась неделей, серебристая пелена тумана за окном стала для Алины таким же привычным фоном.
Ей выделили тот самый домик, где она очнулась. Скудный скарб: кровать, стол, лавка, глиняная посуда, грубый ткацкий станок в углу, на котором она так и не научилась работать. Жизнь здесь была поразительно простой и пугающе бесцельной. Вставали с рассветом, ложились с наступлением темноты. Работали не ради денег, а ради еды и поддержания порядка в общине.
Алина пыталась помогать. Она ходила с женщинами собирать хворост, пыталась доить смиренных, почти ручных коров на крошечном выгоне, ношу которых охранял массивный, молчаливый мужик по имени Архип. Она помогала Федосье раздавать у колодца похлебку и хлеб, выпекаемый в общей печи. Но ее помощь была механической, движением тела без участия души. Внутри все кричало, рвалось наружу, требовало ответов, действий, побега.
Однажды, бродя по окраине, она наткнулась на небольшой огородик, притулившийся к одной из изб. Его окружал частокол из кольев, обвитых засохшей стеблями вьюнка, а на грядках ровными рядками зеленели незнакомые растения. Одни были с мясистыми, испещренными серебристыми прожилками листьями, другие — с мелкими, будто усыпанными инеем, цветочками, третьи и вовсе напоминали странные грибы, растущие прямо из почвы.
Возле грядки, опираясь на палку, сидела та самая старуха Матрёна. Она что-то бормотала, перетирая в каменной ступе сухие травы.
— Здравствуйте, — тихо позвала Алина.
Старуха подняла на нее свои всевидящие глаза-изюминки.
— А, птаха. Что шляешься без дела? Тоска заела?
— Можно я посмотрю? — Алина кивнула на грядки. Ее профессиональный интерес историка и давняя личная любовь к растениям на мгновение пересилили отчаяние.
Матрёна хмыкнула.
Смотри. Только ногами не топчи. Это не сорняки, чтобы ими попираться.
Алина осторожно подошла ближе. Она узнала зверобой и ромашку, но остальные растения были ей незнакомы.
— Что это растет? — спросила она, указывая на те самые серебристые листья.
— Это следовик, — буркнула Матрёна. — Лист к ране приложишь — заживает, будто его и не было. Только срывать его надо с правильным словом, а не то силу свою потеряет.
— А это? — Алина указала на «инеевые» цветы.
— Сон-трава. Для тех, кого тёмные мысли одолевают. Сон дает крепкий, да такой, что можешь и не проснуться, коли переборщишь. А вон те грибы — губники. От ядов да укусов гадов. Сильные, но капризные. Чуть что не так — в труху рассыпаются.
Алина смотрела, завороженная. Это была живая аптека, целый мир знаний, сохраненных здесь, в этом туманном заточении.
— Вы… вы знаете все их свойства?
— А как же? — в голосе старухи прозвучала гордость. — Мне мать передала, ей — ее бабка. Лес дарит, мы пользуемся. Да и Хозяин позволяет.
— Научите меня, — вырвалось у Алины. Она сама удивилась своей просьбе, но это было первое, что вызвало в ней искру настоящего интереса за все эти недели.
Матрёна оценивающе посмотрела на нее, потом фыркнула.
— Тебе? Не справишься. Не для городских неженок это дело. Тут не только сорвать надо, но и с землей договориться, с туманом, с силой, что в них живет. У тебя руки для книжек, а не для земли. Ступай, за прялку лучше сядь.
Отказ был таким резким и уничижительным, что у Алины от обиды и злости перехватило дыхание. Она молча развернулась и ушла, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Несправедливость происходящего, беспомощность и теперь еще это презрение — все это переполнило чашу.
Она побежала прочь от деревни, к ручью, что журчал на самом краю, у стены тумана. Там, где ее никто не увидит, она опустилась на землю и дала волю слезам. Она рыдала, вспоминая лица друзей, свою комнату в общаге, запах кофе из автомата, простые и такие недостижимые теперь вещи. Все это время она держалась, но сейчас сломалось что-то внутри.
Солнце уже садилось, окрашивая туман в багрово-золотые тона, когда позади нее послышался легкий шорох. Алина резко обернулась, испуганно вытирая лицо.
На камне сидела Василиса. Та самая тихая девушка с косами. Она смотрела на Алину не с жалостью, а с пониманием.
— Не печалься на бабку Матрёну, — тихо сказала она. Ее голос был удивительно мягким и мелодичным, таким сладким, что тревога Алины стала понемногу отступать. — Она не злая. Она просто всю свою жизнь положила на это. Для нее эти травы — не просто растения. Они как дети. Она боится, что чужая рука, не знающая ласки, погубит их.