— Но я же хочу научиться, — прошептала Алина. — Мне нужно чем-то заняться, а то я так сойду с ума.
— Она это видит, — Василиса улыбнулась. — Видит твое рвение. Дай ей время. Присматривается она к тебе. Когда поймет, что твое желание искреннее, тогда, может, и доверится.
— А откуда ты все это знаешь?
Василиса опустила глаза.
— Она меня растила. Моя мама… ее тоже Хозяин привел. Но она не смогла здесь остаться. Пыталась уйти… Ее нашли у границы, бездыханную. Бабка меня тогда и взяла. Говорит, во мне дар есть. Чувствовать боль земли и растений. — Она встала и протянула Алине руку. — Пойдем, уже поздно. По ночам тут… не всегда спокойно.
С того дня Алина нашла в себе силы продолжать. Она стала каждый день приходить к огороду Матрёны. Не просилась больше, не надоедала, а просто молча садилась на краю и смотрела, как старуха копается в земле, как разговаривает с растениями, как бережно собирает урожай. Иногда она подносила воду из ручья, иногда — просто молча пропалывала сорняки на соседней, незанятой грядке.
Матрёна делала вид, что не замечает ее. Но однажды, когда Алина не пришла из-за того, что помогала Архипу чинить забор вокруг выгона, старуха при встрече буркнула:
—Что это тебя вчера не видно было? Лениться вздумала?
Это было почти признание.
Помимо трав, Алина открывала для себя и другие странности деревни. Однажды она помогала мужчинам таскать бревна для новой избы. Работа была тяжелой, и один из мужиков, молодой парень по имени Лука, сорвался и придавил себе ногу. Раздался раздирающий хруст, лицо его побелело от боли.
Его сразу же понесли к жертвеннику — той самой большой избе. Алина, заинтригованная, последовала поодаль. Из избы доносились низкие, гортанные напевы. Через некоторое время Лука вышел сам, бледный, но твердо стоящий на обеих ногах. Он лишь слегка прихрамывал.
— Как?.. — не удержалась Алина.
Лука мрачно улыбнулся.
— Старейшины поговорили с Хозяином. Он дал силу и кость срослась. — Он посмотрел на нее с немым предупреждением в глазах. — Но за все надо платить. Теперь я до следующего полнолунья должен ночной дозор у тумана стоять. Чтобы оно не пробралось.
Алина так и не поняла, кто такие «Оно», но спрашивать не решилась.
Другой раз она заметила, как в полнолуние все жители деревни принесли к жертвеннику что-то с собой: кто краюху хлеба, кто глиняную фигурку, кто пучок шерсти от своей овцы. Все это сложили в костер, горевший посреди площади, и старейшина, высокий худой старик с лицом, похожим на высохшую грушу, начал читать длинную, монотонную молитву на непонятном языке, обращаясь к туману. Туман в ту ночь гудел, как улей, и в его глубинах то и дело мелькали огоньки.
Но самая главная перемена произошла в ее собственном состоянии. Постепенно, день за днем, ее отчаянное желание сбежать стало приглушаться. Не потому, что она смирилась. А потому, что туман, эта вечная пелена, делала невозможное абстрактным. Внешний мир начал казаться сном, а эта странная, застывшая жизнь — единственной реальностью. Это было самое страшное — привыкнуть.
Как-то раз, проходя мимо огорода, она увидела, что Матрёна пытается в одиночку ворочать тяжелую кадку с закваской. Не думая, Алина подбежала и взялась за другой край.
— Дай-ка я помогу.
— Сама справлюсь, — буркнула старуха, но помощь не оттолкнула.
Они вдвоем переставили кадку. Матрёна выпрямилась, потеря поясницу, и внимательно посмотрела на Алину.
— Ну что, историк, земли нашей потрогать захотелось по-настоящему?
— Захотелось, — честно ответила Алина.
Старуха молча кивнула, взяла с крыльца заступ и протянула ей.
— Вон на той грядке, где сорняки повыдергала, первую борозду прокопай. Да смотри, не глубоко. Чтоб до глины не докопаться. Там силы нет, одна мертвечина.
Алина взяла заступ. Он был тяжелым, неудобным, рукоять отполирована чужими ладонями. Она воткнула железо в темную, влажную землю и нажала ногой. Пахучий пласт почвы легко перевернулся.
И в этот миг она почувствовала это. Слабый, едва уловимый толчок, будто от далекого удара сердца. Он прошел сквозь деревянную рукоять в ее ладонь и отозвался глухим эхом где-то в глубине ее собственной груди. Земля здесь была живой. И она только что провела по ее коже первую борозду.
Матрёна, наблюдая за ее лицом, довольно хмыкнула.