Это как мои внуки, – говорит Галка. – У меня внуки, так старший любит младшую пугать. Говорит: «Сашеньки нет! Сашеньки нет нигде!»
(это её зовут Сашенька, младшую девочку)
и Сашенька так пугается!
тычет себе в грудь пальчиком, плачет и кричит:
«Неть! Сяся туть, Сяся воть!»
Боится, стало быть, что её нет.
Я старшему скажу, пусть не пугает так.
Мало ли что.
Мне это напоминает, – говорит Николай Николаевич, – ваши эти все рассказы, молодые люди, мне напомнили
как я в молодости однажды
подрабатывал на «Красной Баварии»
пивзавод, простите
вот по вечерам подрабатывал, по ночам
иду летом оттуда
пустые улицы – Ленинград
и вдруг вижу, женщина сидит на поребрике
совершенно голая!
И что же вы с ней сделали? – Паскаль.
Ничего не сделал.
Одеться не помогли? Пиджак ей не дали?
Какое!
Я в шоке был.
По тем временам – представляете?
Менты смотрю едут уже
спрашивают меня: вы её знакомый?
А я говорю: нет! Я её не знаю
они меня в другой раз спрашивают
точно не знаешь?
Да точно! Точно не знаю!
Так-таки не знаешь?
Я говорю опять им: нет
не знаю я её
и уехали с ней
а я так и не знаю
Тут Боба приглядывается к Бармалею и замечает, что тот слегка кренится набок.
И всё-таки, уважаемые Бармалей и Органайзер. А также все остальные. Так ли уж нужен нам этот самый свет?
Голосую за конец света! – дядя Фёдор тоже смотрит на Бармалея. – Выключай, у тебя уже волосы обуглились.
Конечно-конечно! – быстро соглашается Органайзер. – Я просто так предложил. Бармалей, поверните чип обратно, ладно?
Бармалей хочет что-то возразить, но уже не может. Глаза ему заливает чёрной смолой и замазывает сажей. Он хочет поднять руки и выдернуть чип из виска, но не находит наверху никакой головы. А свет между тем всё-таки продолжается, хотя и вывернутый наизнанку.
Наконец кто-то (Вики) выдёргивает чип из его виска, а потом всё вокруг гаснет, и наступает темнота и облегчение. Бармалей тотчас засыпает.
И как раз в этот момент, когда он засыпает, снаружи вдруг как будто опять становится немножко светлее, а кроме того, слышится ветер и какой-то странный звук и свежий, сильный запах; и с первым ударом грома Бармалей чувствует сквозь сон, что это началась гроза, первая гроза подступающей осени. И вдруг он понимает, что шесть стен сахарницы, в которой они сидели, раздвинулись, крышку сняли, и они теперь уже находятся не в келье, а…
34. Брат Николая Николаевича и царь
…в кабинете, на пушистом ковре, и только дождь за окнами продолжается. Ночь почти осенняя; холодный ветер свистит в скважинах.
Брат Николая Николаевича, Георгий, работал директором завода и умер неделю назад. Но хотя он и умер, тем не менее вот он как есть здесь. Он сидит, конечно, не в бывшем своём кресле, потому что теперь это кресло нового директора. Но всё-таки за своим столом, чуть сбоку, – скромно и тактично. И весь он, Георгий Николаевич, такой, как был до болезни, – крупноформатный, квадратный, широкоразмерный, внушительный. И вот он сидит, покойный директор, тактично и скромно, за своим столом, но отнюдь не в кресле своего преемника, подчёркивая этим уважение к нему. За окнами сильный дождь, а в кабинете тепло и спокойно. Между окон шкаф-горка с различными наградами и знаками отличия; мягкие стулья-креслица, на полу пушистый ковёр, и за окном завеса дождя.
Привет, – говорит брат Николаю Николаевичу своим мягким и одновременно бодрым голосом, и смущённо улыбается, складывая рот точно такой же скобочкой, какой её складывает и Николай Николаевич – мол, прости, с каждым может случиться. Встаёт, делает пару шагов из-за стола. Николай Николаевич подходит к брату и обнимает его долго-долго. Потом брат садится на прежнее место. Николай Николаевич – с ним рядом, к нему лицом.
Так вот, про царя, – говорит Георгий Николаевич задумчиво. – Насчёт царя, – и он переглядывается с портретом царя на стене, как бы пытаясь понять, безнадёжен ли царь, – вот, видишь, это Дима повесил… При мне не висел. Потому что царь для меня это никакой не царь, а просто мой бывший одноклассник. Ну а раз мой портрет у него над столом не висит, то и я его портрет как-то не очень хотел вешать. Да и к тому же, хоть царь и был моим одноклассником, но я его, признаться, не так уж и хорошо помню – да