Алексис находит наконец точилку и вострит карандаш. Лёшка уже успел лечь ухом на парту.
Прямо сядь, – Алексис. – Итак. Вот смотри, – она рисует на сером клетчатом листе тетради серого человечка. – Это ты.
Лёшка корчит рожу.
Это я-а такой мелкий? А лицо где?
Лицо давай-ка нарисуй сам. Это и есть то самое секретное задание.
Лёшка берёт карандаш и примеривается.
А какое мне нарисовать?
Это ты сам и должен решить.
Ты ж моя типа мама, – говорит Лёшка. – Ты мне и лицо должна подсказывать.
Мама-то да, – Алексис. – А лицо всё равно твоё.
Лёшка берёт карандаш и рисует глаза – две точки.
Вот, – говорит, – глаза. Нормальные глаза?
Нормальные, – Алексис.
Так, – Лёшка говорит. – Что ещё надо?
Что ещё на лице бывает?
Не знаю, – Лёшка бросает карандаш и зевает. – Зачем лицо? Вообще задание какое-то скучное. Оно что, правда на ЕГЭ будет? Прям на самом страшном ЕГЭ?
А ты как думал, – Алексис.
Ну, тогда я завалю, – Лёшка. – Вот Оля говорит она за богатенького выйдет. А я их тогда ограблю и буду жить на эти деньги…
А есть ты чем будешь?
Ртом, – попадается Лёшка.
Ну вот и рисуй рот! – торжествует Алексис.
Лёшка не глядя проводит косую черту где-то под глазами. Рот готов.
Так, – Алексис. – С ушами у художников всегда было не очень. Один из них, Ван-Гог, даже сам себе отрезал ухо бритвой. Ты смог бы отрезать себе ухо бритвой?
Я чё, больной? – резонно вопрошает Лёшка.
Тогда рисуй уши, – Алексис очень довольна. Лёшка пририсовывает два полукружка по сторонам головы.
Ну вот, – Алексис. – А теперь, когда тебе меня очень хорошо слышно…
но тут Лёшка (во сне) хватает листок и рвёт на мелкие кусочки, и Алексис понимает, что эти обрывки ловить нельзя – это значит лицо терять; но и не ловить их нельзя тоже – это значит лица не найти; а Лёшка ложится на парту и принимается стукаться об неё лбом – тук! – тук! – тук!..
да и правда стучат
на лестнице шаги
наши узники по одному просыпаются
и сразу понимают, что это конец.
Рассвет уже. В келье полутьма. Все вещи видны довольно хорошо, и больше они уже ничем особенным не кажутся. Стол. Стены. Свет в окошке. Дверь.
Дядя Фёдор!.. – умоляет Вики шёпотом.
Но дядя Фёдор сидит молча, только смотрит перед собой.
Слышен короткий вымученный смешок Янды. Паскаль держит ее за руку. Боба встаёт. Бармалей делает шаг к двери. Николай Николаевич и Галка сидят как сидели.
Всё будет происходить страшно быстро.
Пресвятая и пречистая Богородица, – шепчет Алексис, – святыми твоими и всесильными мольбами…
Подождите! – громко шепчет Органайзер, заметавшись. – Я сейчас попытаюсь! – он бросается к дверям. – Я попытаюсь с ними договориться!
Дверь распахивается.
42. Взрыв
Но ничего не происходит.
Ничего, да вот что: поспешно входят двое охранников, и они не серые.
Ну, то есть они в серой униформе, но видно сразу, что серыми их назвать больше нельзя. Исчезло характерное внешнее сходство: теперь это просто два отличных друг от друга чувака, про которых можно сказать всевозможные обыкновенные вещи:
– один из них высокий, длинноносый, длинноногий;
– другой тоже не низенький, но чуть пониже и покрепче первого;
– и у первого лицо совсем молодое, а второй растерян и вспотел;
– и первый тоже растерянный, явно ничего не соображает;
и много чего ещё теперь про них можно сказать. В общем, если коротко, то это люди в серой униформе. Какими всегда и были, но только теперь это очень заметно даже в полутьме.
Узники начинают аплодировать.
Так аплодируют пассажиры самолёта, который перепрыгивал грозу, и чемоданы кувыркались с полок, и стюардессы, сбледнув и сблевнув, промчались в хвост салона, и все молились и выворачивались наизнанку, и уже произошло всё, кроме самого падения, но всё-таки самолёт каким-то чудом не упал, зацепился за восходящий поток и долетел как надо. Кто бывал в таких переделках, тот знает, как потом звучат аплодисменты. Дружно.
Дядя Фёдор промежду аплодисментов отцепляет от штанов последнюю репейную колючку. Пророк ты, значит, говорит он себе злобно, но добродушно. Да какой с тебя пророк! Хорошо хоть не растрепал. Секунды! Они не как пули у виска, они как репей – прицепятся и едут на тебе. Так значит, нас не убьют, и весь этот песок был не последний. Вместо облегчения дядя Фёдор чувствует смертельную усталость: тащил, тащил и сбросил. Но ведь это означает…