Но сегодня, видимо, не было настроения у молодого цыгана для распевания песен. И с неохотой поддавшись уговорам, он взял гитару, немного подумал, а потом запел печальную длинную балладу. В ней говорилось о цыгане, полюбившем белую прекрасную девушку, которая предала его любовь и погубила парня. Песня уже закончилась, а ковбои все еще сидели молча, боясь неосторожным словом разрушить очарование. Лишь мальчик – охотник, стряхнув оцепенение, вдруг как-то странно хмыкнул и ехидно спросил:
– А, что, цыган, разве не бывало наоборот? Разве никогда цыган не предавал белую девушку?
Амир растерялся, не зная, что ответить, и пожал плечами.
– Так почему же в твоих песнях всегда виновным оказывается кто-то другой?
– Ну, может, по той же причине, по которой и вы в своих песнях не часто упоминаете о своих пороках? – улыбнулся Амир и отложил гитару. – Но я не спорю, у нас нет таких песен, где описывалось бы предательство цыгана или цыганки. У нас больше песен о свободе, но ты не можешь знать, что такое настоящая свобода.
На этом разговор на время закончился, мальчик больше не вмешивался в беседу ковбоев, а те быстро начали расходиться, так как завтрашний день обещал быть тяжелым. Сводка погоды на неделю оказалась неутешительной, продолжительная засуха и жара начинали вызывать пожары. И большинство хозяйств, в том числе и «Магнолия», решили перегонять стада из наиболее опасных зон ближе к реке. Как всегда эта работа была одной из самых тяжелых, требовала много труда и сил. А завтра еще только начинались первые перегоны.
Вскоре в баре не осталось никого, кроме Амира, который все еще задумчиво перебирал струны, и мальчика – охотника, который по-прежнему сидел на стойке, болтая в воздухе ногами. Бармен уже давно храпел в своем закутке.
Амир отложил гитару и, допив свой джулеп, повесил ее на стену. Потом не спеша пошел к лестнице, он теперь снимал ту же комнату, в которой останавливался Алек, когда только приехал в город.
– Эй, цыган, – окликнул его за спиной звонкий голос. – Подожди.
Он развернулся, нетерпеливо откинув с лица длинную прядь черных как ночное небо волос, и вернулся к стойке.
– Ну, что тебе еще? – сердито спросил он, окинув взглядом тоненькую фигурку мальчика – охотника.
– Ты вот сказал, что я, мол, не знаю, что такое свобода. Но я хочу возразить тебе.
– Долго же ты собирался!
– Ты думаешь, что я никогда не был свободен, что я всегда буду в плену условностей, – «охотник» явно пропустил мимо ушей ироническое восклицание цыгана. – И еще я слышал однажды случайно, ты уж извини, как ты упрекал одну девушку в том, что она не в силах понять тебя и пожертвовать своей клеткой ради настоящей свободы только потому, что клетка эта из золота. Так объясни же мне, цыган, какая она – твоя свобода? Стоит ли она такой жертвы? Если она не сумела это понять, та девушка, так, может, мне это удастся?
– Может, – хмуро кивнул Амир, чувствуя потребность наконец высказаться, и заговорил глубоким чуть хриплым от волнения голосом. – Да…свобода стоит гораздо больше. Да, я говорил это и повторю снова и снова, если понадобится, и тебе и…той девушке…
– Ты любишь ее, не так ли?
– Тебе-то что за дело до этого?
– Я ее хорошо знаю. Но ты не ответил на мой вопрос. Стоит ли ради твоей свободы и любви жертвовать…?
Он не успел договорить, прерванный яростным криком Амира.
– Жертвовать чем? Клеткой из золота? Да. Стоит! Тебе не понять этого, парень. Ты никогда не дышал воздухом свободы, ароматом цветущих полей и лугов, ты не видел прозрачной дымки над лесным болотом на рассвете, ты не знал счастья мчаться на коне через необъятную прерию, опустив поводья и зная, что нет такой силы, которая удержала бы тебя…
Он умолк, погруженный в заманчивые видения.
– И знать, что никто и нигде тебя не ждет, ты не обязан никуда возвращаться, никто не встретит тебя улыбкой на пороге.…Да, ты прав, я не знаю всего этого, – ответил мальчик. – Зато я знаю другую свободу – это возможность быть счастливым и радовать окружающих, не причинять несчастья другим. Я знаю свободу нескольких разных миров, в том числе свободу цыган у костра под звездным ночным небом, когда кажется, что весь этот мир принадлежит тебе одному, и в то же время чувствуешь себя песчинкой, затерянной в пустыне.…А еще я знаю свободу родного дома: вызвать улыбку на усталом личике сестры и смех измученного болезнью брата. И свободу доказать себе, что можно существовать в другом мире, кроме того, к которому привык, кроме моей, как ты выразился, позолоченной клетки.