Я улыбнулась.
— Как ты думаешь, занавески сделают вовремя? — он нахмурился.
— Обещали, что они будут готовы в понедельник. Мне должны позвонить и сказать, когда их привезут.
Эрик что-то пробурчал в ответ и повернулся к Петеру. Он очень привязался к нему, и, похоже, эта привязанность была взаимной. Начало дружбы. А поскольку Эрик и Петер проводили так много времени вместе, я чувствовала себя все более одинокой. Подруг у меня еще не было. Но сейчас, когда прошло еще так мало времени, бессмысленно делать какие-то выводы. Надо быть оптимисткой. В конце недели на празднике у Петера точно соберутся женщины моего возраста, с которыми я смогу поговорить обо всем на свете. Мне ужасно недоставало общения: кого-нибудь, с кем можно поговорить, глядя в глаза, а не по телефону, и на своем родном языке, хотя бы и о пустяках. Простой разговор с кем-то, кто понимал бы, каково это — переехать жить в чужую страну, кто сам знал бы это состояние оторванности и кто мог бы успокоить меня, сказать, что все будет хорошо.
Об этом тоже не с кем было поговорить. Подруги, с которыми я общалась по телефону, не знали, какова наша жизнь сейчас, они просто не имели о ней никакого представления. По их реакции я понимала, что они думают, будто здесь, на юге Франции, все мужчины ходят в беретах, ездят на старых «ситроенах», называемых у нас «гадкими утятами», и откармливают гусей кукурузной кашей.
Они полагали, что Франция — современная западная страна, не чуждая политических волнений, имеющая собственную автомобильную промышленность, высокоскоростной Интернет и своеобразные течения в молодежных движениях, включая те, что связаны с наркотиками, с той только разницей, что здесь намного больше места и до некоторой степени другая культура. Этого как раз никто из моих прежних подруг, похоже, не сознавал. В свою очередь, я чувствовала, что все больше выпадаю из их жизни. Другая страна и ежедневная рутина изменили меня. Я действительно не могла вникать в причины их депрессий, проблемы с парковкой и пробками и хлопоты со школами. А в итоге мною овладевало чувство, что я больше нигде не дома. Как будто я висела где-то в вакууме, парила над ничейной землей и была полностью предоставлена самой себе.
Конечно, в действительности это чувство пустоты внутри было связано с Мишелем, с его отсутствием и вызванной этим грызущей, почти невыносимой неуверенностью. Умом я все понимала. Но это понимание не помогало разогнать темные облака в моей голове. Непрекращающийся дождь, барабанящий на улице, тоже вносил свою лепту в мое настроение.
Я доела свои макароны и посмотрела на Эрика, который, в точности как французы, совершенно не задумываясь, вытирал тарелку небрежно оторванным от батона куском хлеба. Я почти не общалась с ним — он мог говорить только о строительных материалах, расчетах, цифрах и метрах.
Пора бы перестать видеть все в черном свете и жалеть себя. Наверное, Эрик станет прежним, когда стройка закончится.
Хуже уже не будет.
Я лежу на спине. Перед глазами пляшут серые и черные пятна и неясные линии. Недавно погасили свет, просто так, без предупреждения. Хочу посмотреть на часы, но вспоминаю, что их у меня отобрали. Понятия не имею, который час.
Они не выводили меня из камеры. Ни разу за целый день. Почему они держат меня здесь, ни о чем не спрашивая? Я задаюсь вопросом, обычный ли это подход: оставлять людей в неведении, предоставлять их самим себе, на шести квадратных метрах, без всякой информации, наедине с собственными мыслями, кружащимися в голове. Остается только постоянно думать о том, кто что натворил, медленно прокручивать это в голове. Так в конце концов с благодарностью примешь любой контакт, который заглушит этот подавляющий внутренний диалог.
Поворачиваюсь к стене и смотрю прямо перед собой широко открытыми невидящими глазами. Я не одна в этом блоке. До меня доносится приглушенное бормотание. Кто-то постукивает по трубе. Только что я слышала крик, мужской голос. Не смогла разобрать, что он вопит.
Шарю в темноте руками, кончиками пальцев скребу по стене. Думаю об Эрике, об Изабелле, о Бастиане.
Не надо думать о них. Не надо.
Как они там, спят ли? А что Эрик сказал детям?
Прекрати!
Складываю руки под головой и закрываю глаза. Пытаюсь представить, что я не здесь, а у озера. Если очень постараться, может быть, удастся почувствовать солнце, согревающее кожу, ветер в волосах, услышать крики ласточек и кваканье лягушек, шорох травы…
Не получается.
Неподвижный взгляд улавливает контуры камеры, в которой я заперта. Я не хочу быть здесь. Я хочу сама выбирать, что мне делать: включать и выключать свет, слушать музыку, смотреть телевизор, листать книгу, идти на улицу, делать покупки, читать вслух Бастиану и Изабелле. Хочу быть свободной. Я была свободна, но не сознавала этого. Понимание пришло только теперь, когда я действительно в заключении: прутья клетки, в которой я жила, стены вокруг моего брака, границы моих действий — их определила вовсе не моя мать. И не Эрик.