— Восемнадцать. Ну слушай. Дрались мы под Киевом...
— Это главный город Украины, — снова вставил Сайбун.
— Верно... Так вот, в одном из боев не повезло нам, взяли нас фашисты в клещи, окружили. Тогда такое окружение «котлом» называли. Мы пытались выбраться, но неудачно: кругом минометы, пулеметы, патронов фашисты не жалели, почти вся наша рота в этом «котле» полегла. Осталось пять человек. И среди них — я. — Отец покачал головой. — Пять человек, и на каждом по пять ран. У кого плечо перебито, у кого рука висит плетью, у кого нога не действует. Такими полуживыми и попали мы в плен к немцам... Допрашивали нас каждого отдельно. Издевались, били смертным боем. Был с нами один веселый, неунывающий человек. Толстый, как бочка. Мы над ним все шутили, и он над этими шутками первый смеялся. И вот увели его однажды на допрос, а обратно не привели. Поняли мы: убили друга. После этого фашисты ко мне стали приставать. Показалось им, должно быть, что я слаб и все им выложу, — я и правда был слабым, много крови потерял... Тянут на допрос и тянут. Спрашивают: «Говори, из какой части? Говори, сколько людей у вас было? Говори, кто командир?» Я молчу. Они опять: «Говори, а то всех четверых вслед за толстяком отправим!..»
Шарип вздохнул, провел ладонью по волосам, и тогда Сайбуну заметнее стали искорки седины в отцовской шевелюре.
— Ты ведь ничего им не сказал? — спросил Сайбун, хотя заранее знал ответ отца.
— Ничего! — Шарип встал из-за стола, прошелся по комнате. — Немцы, быть может, и сами знали, из какой я части и кто был у нас командиром. Но им было важно вырвать из меня хоть что-то, чтобы потом вырвать все. Я это понял. И решил: рта не раскрою! Честно скажу, я считал свой плен позором и не мог, не хотел усугублять позора даже малым признанием. Ну, вывели нас всех четверых. Поставили к стенке сарая. Раздался выстрел — упал первый товарищ. Потом еще один выстрел — упал второй. За ним — третий. Тут подходит ко мне немец и говорит по-русски: «Ты ведь горец? Зачем русским служишь? Служи нам. Мы тебя наградим. А когда придем в Дагестан, большим начальником станешь». Не выдержал я, повернулся к врагу и крикнул: «Я не русским служу, а Родине! И мне моя Родина дала то, чего ты, свинья и гад, никогда дать не сможешь! Свободу дала, волю, честь, счастливую жизнь без приставов, князей и мулл! А ты холуй, холуем и останешься! И вот тебе моя награда!» Тут я плюнул ему в лицо...
— А дальше? — не выдержал Сайбун.
— Что дальше — ясно, выстрелил в меня немец. Дважды выстрелил... — Шарип, словно нечаянно, дрогнул правым плечом, потрогал рассеченное шрамом ухо. Даже сейчас, через двадцать с лишним лет спустя, ожоги фашистских пуль саднили кожу. — Я упал... Фашист почему-то не стал добивать меня. А может, решил, что я убит. Очнулся я ночью. Пополз куда глаза глядят. Полз, истекая кровью, несколько километров, пока не добрался до жилья. Повезло мне: нашли меня наши, советские, мужественные люди, отходили, поставили на ноги. Старушка одна, украинка, звали ее... — Шарип задумался, — Фрося... Бабушка Фрося, так я ее звал... Вот и все.
— Что — все? — не понял Сайбун.
— Вся история.
— Так когда же тебе было страшно? — не унимался Сайбун.
— Когда я в плену оказался. Я тогда подумал: «Эх, Шарип, Шарип, слабый ты человек, если не мог умереть в бою!» Да, сынок, умереть в бою — большая честь, джигиты умирают, идя на врага, с верой в победу!.. Но потом я поборол страх и снова стал сильным. Стоя рядом с товарищами у стены сарая под дулами автоматов, я не боялся смерти. Я сказал этому фашистскому псу всю правду. И она была сильнее пули, сильнее смерти! Вот так: если правда на твоей стороне, если ты пошел в битву за счастье и честь всего народа, иди вперед, на горе, на смерть — ничего не бойся! — Шарип взял книгу из рук сына, положил ее на стол. — Спать пора...
«А все-таки отец у меня смелый! — радостно подумал Сайбун . — И как хорошо он рассказывает!»
Вспомнился Сайбуну Даштемир, и Сайбун невольно сравнил его с отцом. Правда, Даштемир на фронте не был, не воевал, но, если бы понадобилось, он бы тоже не струсил перед фашистами. Уж это точно!
Сайбун заснул сразу, будто нырнул в море.
ТЕЛЕФОННАЯ ТРУБКА
Кончился последний урок. Сайбун собрал учебники и тетради, запихнул их в портфель. Домой ему было по дороге с Ниной. И случалось, раньше они шли из школы вместе. Но с некоторых пор Сайбуну не хотелось ходить с Ниной. А она, будто не понимая, всякий раз оглядывалась на Сайбуна, приглашая его с собой.
Сайбун отворачивался. Он нарочно заводил разговор с кем-нибудь из ребят, не торопился выйти, и Нине приходилось идти одной.
Ребята уже разошлись, когда Сайбун вышел из школы.
Как раз напротив школы был магазин канцелярских товаров. И Сайбун не успел сделать десятка шагов, как из магазина выглянул Даштемир. Он позвал Сайбуна согнутым пальцем.
— Здравствуй! — воскликнул Сайбун, встретившись глазами с Даштемиром.
— Ну, герой, как дела? — спросил тот.
Сайбун пожал жесткую широкую руку Даштемира. Он сразу заметил в нем перемену: одет в комбинезон и большие рабочие ботинки, из кармана торчат кусачки, на щеке след машинного масла. «С работы, наверно», — решил Сайбун.
— Дела идут нормально, — ответил он своему старшему другу. — Помнишь, я подобрал ласточку в парке? Вылечил я ее и отпустил на волю...
— A-а, помню, помню, — безразличным тоном заговорил Даштемир. — Слушай, я ведь к тебе с делом. Поможешь мне?
— А как? — загорелся Сайбун.
— Как — это я тебе потом скажу, — продолжал Даштемир. — Главное, чтобы у тебя охота была. Поможешь?
— Конечно! — воскликнул Сайбун. — А ты с работы?
Он задал этот вопрос не случайно. Ему давно хотелось спросить, где работает Даштемйр. Если на заводе — это хорошо. Ведь отец у Сайбуна тоже на заводе работает.
— Да, брат, с работы. Давал план, — ответил Даштемир. — Работаем, стараемся, крепим своим трудом социалистическое отечество... Я, сэр, не последний человек на производстве — отличают меня. Каждый месяц премии получаю!
— Ты комсомолец?
— Да еще какой! Я всем комсомольцам комсомолец!
Сайбун невольно отвернулся. Все-таки странно разговаривает Даштемир. Вроде бы серьезно, а вроде бы нет.
— А ты вступил в комсомол? — спросил Даштемир.
— Нет еще. Я пока в пионерах...
— А почему галстук не носишь? — Даштемир усмехнулся, ощерил белые зубы и произнес: — «Красный галстук на груди! Ты с такими не шути!..» Вот какие я стихи знаю!
— Я тоже много стихов знаю, — сказал Сайбун.
Но Даштемир, казалось, и не слышал его. Он нахмурил лоб и, серьезно глядя на Сайбуна, сказал:
— Так о чем же мы? Да, о пионерах... Так вот, пионер во всем должен быть первым — в учебе, в труде. Во всем! Понял?
— Я давно это понял, — недовольно ответил Сайбун.
Непонятно, зачем Даштемиру повторять слова, которые Сайбун сто раз слышал? Их все говорят: учителя, вожатый Расул. И признаться по чести, они давно уже не трогают Сайбуна.
— Понял? — переспросил Даштемир. — А мне кажется, если и понял, то не все. Ну вот, например, этот самый... который у тебя ласточку хотел отнять... как его зовут? Хрипун?
Сайбун кивнул.
— У него настоящее имя есть — Хамид...
— Хрипун или Хамид — все равно, — продолжал Даштемир, по-прежнему серьезно глядя на Сайбуна. — Он тебя в страхе держит, издевается над тобой. А ты терпишь... Разве это по-пионерски?
Ах, вот к чему вел свой разговор Даштемир! Что правда, то правда: Сайбун побаивается Хамида. И нет в этом ничего удивительного. Хамид старше Сайбуна на полтора, а может, и на два года. Вон какая дылда. И Сайбун гораздо ниже Хамида. И руки у него не такие большие, и мускулов меньше. Притом еще по-честному разговаривать с Хамидом нельзя: чуть скажешь ему правдивое слово, он в драку лезет...