Я до сих пор иногда просыпаюсь по ночам с видением тех угасающих глаз.
Этот Американец, Хантер, в моем доме только из-за тех медленно угасающих голубых глаз. Может, если я его спасу, эти умирающие голубые глаза перестанут мне сниться. Может, я начну видеть живые глаза, глаза Хантера. Не просто голубые, а горящие, цвета океана с пронзительными вспышками молний. Я видела такое однажды, когда еще маленькой девочкой ездила с родителями в Бейрут к кому-то в гости. Океан пульсировал, двигался, был бесконечным и таким, таким голубым, как поле сапфиров. Я вижу этот оттенок в глазах Хантера, и это меня пугает. Когда он смотрит на меня, мне больно. Его взгляд вклинивается в мои прочные стены и видит тайную мягкость, спрятанную глубоко в моей душе.
Чувствую его взгляд на себе, пока смотрю в окно. Хотела бы я спросить, о чем он думает. И тут я понимаю, что могу сказать все, что захочу. Он не узнает, что сказала.
Оборачиваюсь, смотрю на него через плечо и позволяю словам вылиться, зная, что мои тайны в безопасности.
— Что ты со мной делаешь, Американец? Ты как будто забираешься мне под кожу. Я чувствую тебя в своем сердце, но не знаю тебя. Твои глаза видят меня насквозь. Я так ненавижу это, и в то же время мне нравится. Я не хочу, чтобы ты меня видел. Я грязная. Уродина внутри. Мужчины видят мою красоту, а не обезображенность. А, может, видят и ее, и поэтому меня ненавидят все и всегда за исключением того времени, когда они хотят оплатить секс со мной, хотят оплатить мою красоту. — Я поворачиваюсь, чтобы сесть на тюфяке из одеял рядом с ним, и скрещиваю ноги. — Интересно, что же ты во мне видишь, когда смотришь. Ты хочешь меня? Хочешь ко мне прикоснуться? Хочешь, чтобы и для тебя я была шлюхой?
В конце мой голос приобретает яростную интонацию, я не кричу, но говорю напряженно.
Вижу замешательство на его лице, пока он слушает, что я говорю, но ничего не понимает. Так или иначе, он слышит ярость и чувствует, что она направлена на него. Я не чувствую себя плохо из-за его замешательства, даже если он ничего плохого мне не сделал. Но он сделает. Однажды он захочет, чтобы я стала проституткой и для него. Он знает, кто я, но только такой я могу быть.
Я не Рания, не женщина. Я Сабах, шлюха. Отныне и навеки. Для него и для любого другого мужчины.
Отворачиваюсь и готовлю для нас еду. Пытаюсь сосредоточиться на еде, когда слышу, как он пытается сесть.
Он ненавидит показывать, что ему больно. Я уже знаю это. Ему нужно быть сильным постоянно. Никакой боли. Никакой слабости.
Приношу ему еду, и он ест медленно, аккуратно. Каждое движение стоит ему боли. Хотела бы я иметь хоть какие-то лекарства, чтобы облегчить его боль, но у меня их нет. Слишком много денег, особенно сейчас, когда мне надо кормить двоих.
Он заканчивает есть и благодарит меня, используя единственное слово, которое он знает на арабском. На этот раз, когда я говорю «пожалуйста» — этому слову я научила его вчера — он учит меня английскому. Он говорит «спасибо» на арабском, потом, положив руку на грудь, повторяет на английском. Потом он указывает на меня, говорит «пожалуйста» на арабском и повторяет на английском.
Все утро мы обмениваемся словами. Я показываю ему хлеб и учу его этому слову, а он учит меня такому же на английском. Существительные учить легко, но абстрактные понятия типа «пожалуйста» даются сложнее. Я хочу поговорить с ним. Хочу знать, как его мысли выливаются в слова.
Первый клиент предвидится только после обеда. И я понимаю, что боюсь этого даже больше, чем обычно. Я ненавижу не читаемое выражение глаз Хантера, когда я одеваюсь в до смешного короткую юбку и рубашку с настолько низким вырезом, что почти обнажается грудь. Ненавижу осуждающий взгляд, которым он меня награждает, когда накладываю толстый слой макияжа.
Больше всего я ненавижу боль в его глазах, когда покидаю дом, чтобы подождать своего клиента снаружи мечети.
Этот клиент — постоянный. Он приходит каждую неделю в один и тот же день, в один и тот же час. Я знаю, что он женат. Я вижу кольцо на пальце или его контур, когда он вспоминает, что его надо снять. Он сказал мне, что его зовут Абдул, но он не всегда помнит, что надо на него отзываться, когда я к нему обращаюсь, поэтому я знаю: это не его настоящее имя. Как будто это меня заботит. Женат ли он, есть ли у него дети. Во мне нет места вине, если он желает потратить свои деньги на меня, если ему нужно найти выход своей сексуальной энергии со мной, а не со своей женой.
Если он платит шлюхе за секс, он свинья. Если он не может найти то, что хочет, или то, что ему нужно, у женщины, которая не просит за это денег, он свинья.