Вхожу в зал полный народу. Мать вижу сразу, любезно общается с друзьями отца, взглядом оценив меня, она положительно кивнула. Будто я ждала ее одобрения, как бы не так. Проталкиваясь среди гостей, вижу родное лицо, Андрей, вот мой спаситель.
– Любимая, ты шикарна! – шепчет на ушко, мягко касаясь губами. Обнимает за талию и притягивает к себе.
– Ничего себе! Ты что решила окончательно мне мозг взорвать? – ведёт рукой по моей оголённой пояснице – Я ж до курантов не доживу. Буду думать о тебе, голой и подо мной. К черту гостей, уйдём сейчас? – теснее прижимает меня к себе.
– Родной, придется потерпеть, ты же не хочешь, чтобы мама мне потом всю жизнь это припоминала? Предложи мне лучше шампанского, а? – лукаво улыбаюсь ему.
– Прости, конечно. Я принесу никуда не уходи! – целует в щеку, нехотя выпуская меня из объятий.
Скоро бой курантов и привет новая жизнь! Семья, дети, любимая работа, муж. Жизнь наладится…но чем больше я об этом думала, тем больше росла тревога, и все же хорошо. Гости радостно общаются, снуют туда-сюда, но что-то не так. Будто кто-то наблюдает и давит зародыш праздника на корню. Огляделась, ничего подозрительного. Где же, Андрей? В горле от волнения ужасно пересохло. Иду к бару, протискиваясь через толпу, приподнимая подол платья, чтобы ненароком не наступить и не распластаться на начищенном паркете. На самом деле, впечатление, что его натерли мастикой «веселая забава». Может купили не ту, или элементарно переборщили впопыхах. Но факт, фактом, ходить приходится не дыша. Внезапно мужчина проходящий рядом делает кульбит и содержимое его бокала оказывается на моем платье, подол украшен мокрым пятном, класс.
– О, простите меня, так не ловко, я виноват, простите. Не знаю, как так вышло, – причитает он при этом пытаясь стряхнуть капли с платья, прямиком направляя их мне на туфли… Да господи, вечер только начался…а я уже как не пойми что!
– Успокойтесь, не трогайте! Все нормально! Сейчас почищу и ничего не будет видно, – останавливаю его действия жестом руки.
– Вы уверенны? У меня вот, есть платок. Разрешите? – пытается промокнуть пятно.
– Оставьте, я сама. Ещё раз говорю, все нормально! Извините – разворачиваюсь и иду в гостевую ванную, я, конечно, хотела, чтобы меня угостили шампанским, но не так.
В гостевой полумрак, только свет от салютов освещает комнату через огромные панорамные окна. Засмотрелась, как же красиво! Подошла к окну, положив обе ладони на стекло и уткнувшись лбом, холодное, то, что нужно. Нервы сегодня, как канаты. Закрыла глаза, сердце размеренно стучит, все хорошо.
– Здравствуй, рыжая… – голос прошибает до костей.
Три года, я не слышала его голос, не видела его лица. Сердце пропустило удар. Медленно поднимаю голову, не решаюсь повернуться, руки прилипли к окну. Нет сил оторвать, боюсь из реальности выпасть. Единственная опора, это холодное стекло.
– Даже «привет» не скажешь? – в голосе металл.
– Привет – на одном выдохе.
– Повернись…
– Нет, – тихо, еле слышно.
– Повернись…
– Я прошу тебя, уходи – все так же тихо. Не знаю слышит ли он меня вообще, но сил сказать громче нет.
– Я не много прошу, рыжая, посмотри на меня! – голос стал громче на тон. Он злится.
– Ты пропал на три года, не вспоминал о семье, и не имеешь права указывать мне, что делать, я уже взрослая девочка! – беру себя в руки…решаясь…
– Три года? Я рад, что ты все же считала, а не просто трахалась со всеми подряд, как последняя с… – договорить я ему не дала. Резко обернувшись.
Время остановилось.
Не скажу, что не было этих трёх лет. Они были, мучительные, тяжёлые. Он изменился, возмужал. Тогда ему было двадцать один, сейчас двадцать четыре. С безумно красивым лицом, холодный металл, не выражающее никаких эмоций, только глаза как угли жгут, как и прежде. Он сидит в кресле, раскинув ноги с бокалом виски, открытая бутылка стоит на столике рядом. Рубаха цветом кровавой, спелой вишни с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, рукава закатаны до локтя, оголяя запястья, перетянутые часами с кожаным ремнём.
Я сглотнула вязкую слюну, мысли начали петлять. Он смотрел на меня не мигая, ощущение полного голода в его глазах и ещё что-то примешено, то, чего раньше не было в его взгляде. Тоска? Но разве может он быть способен на тоску? Он прекрасен и жесток, как и все прекрасное жестоко – любовь, красота, правда. А правда в том, что с того вечера на колесе обозрения, моя жизнь превратилась в ад. И я до сих пор горю в нем.
– Не смей меня оскорблять! Ты не знаешь меня, не знаешь, как я живу. И ты не вправе меня учить жизни, – смелею и делаю пару шагов к нему, тыча в его сторону пальцем.