Гриншпун смеется.
— Нет, — говорит, — такого еще не слышал! Славик, — обращается он ко второму, — ты запомнил? Надо будет записать!
Ну вот, сделал ему приятное. Лешка — парень что надо. Невысокого роста, тощий, но жилистый и прыгучий, будто скелет на рессорах, прекрасный гранатометчик и по совместительству ходячий прикол. Без пяти минут легенда. Когда он появился, а было это аккурат в полночь между двадцатым и двадцать первым, никто не подумал, что прибыл такой необходимый для укрепления нашей обороны человек. Батя как раз проверял моральное состояние на день грядущий, а точнее, после того как нас чуть не перестреляли на Коммунистической, вправлял мозги Али-Паше за плохое командование. Взводный страдал почем зря. Как можно командовать недоумками, которые ни черта еще не умеют? И тут Гриншпун рекомендуется. У бати дар речи пропал. Али-Паша первым нашелся и говорит: «Ну, дела, комбат! Все понимаю, кроме того, куда подевались все эти чертовы Ивановы и почему наше дело приходят защищать люди с такими исконно русскими фамилиями?!»
На следующий день Гриншпун, казалось, дискредитировал себя окончательно, прихватив в одном из разбитых «комков» фритюрницу «Мулинекс». А двадцать второго ему эту странность уже простили, за великолепную стрельбу из агээса по вновь вошедшим в город националистам.
Фритюрницу он еще дня два таскал за собой, пока ее не разбили в дробадан мули. Целили в агээс, но в сумерках перепутали, сволочи! И тут же сами отправились в рай, прямехонько в его румынский филиал! В Лешку промахиваются только раз в жизни! С тех пор он всем на уши вешает, что таскал у сердца этот злосчастный кухприбор исключительно с целью обмана противника. Вранье! По душам он мне вещал, что в Москве молодая жена, не поняв его патриотизма, послала его на три веселые буквы. Фритюрница должна была стать посылкой — последним и, увы, иллюзорным шансом на семейное примирение. Но свою роль, так или иначе, она сыграла. Пав смертью храбрых в борьбе с национализмом, фритюрница передала свое созвучное с теми, кого мы всегда не прочь поджарить, имя гриншпунову агээсу! С тех пор из славного «Мулинекса» было поджарено и нашпиговано не менее двух десятков мулей. Для наших записных героев — цифра недостижимая. Такой вот есть у нас друг, доброволец из самой Москвы Леша Гриншпун.
— Серж, — говорит Алексей, — с тебя тоже причитается анекдот!
Комод-два надменно колбасится. Но Гриншпуна, при его заслугах, он вчистую проигнорировать не может.
— Я, — говорит, — по этой части не умелец! И начинает набивать себе трубу.
— Ну и что, — не отстает Гриншпун, — ты же не Петросян, хоть как-нибудь, без выражения, но расскажи!
— Тебе Витовт что-нибудь рассказывал?
— Н-нет пока.
Вижу, разочарован и врет. Чтобы не обидеть Сержа.
— Ну, слушай тогда, с балтийским уклоном: Утро под Ригой. Встает с бодуна мужик. Выходит на крыльцо, потягивается. Зовет: «Шарик! Шарик!» Собака не отзывается. Он напрягает мозги, в чем же дело?! И вспоминает, что закон о государственном языке вчера новый приняли! Зовет псину снова: «Эй, Шарикус!» Тут из будки сразу в ответ: гавс, гавс, аус, аус!
Общеизвестный анекдот. Но все вокруг, заскучав, все равно посмеиваются и качают головами. Дальше разговор не клеится. Слишком все насторожены. Не буянят что-то националы. Может, попытаются отыграться ночью или в другом месте.
С неба доносится стрекот российских вертушек. Их пролеты начались после серии боев, произошедших с двадцать второго по двадцать четвертое июля. Лебедь приказал им атаковать любого противника: и молдаван, и приднестровцев — всех, кто будет вести огонь из тяжелого оружия и допустит эскалацию боевых действий. Наверное, румынскую минометную батарею полетели искать. Ну, теперь враги затаятся! Нечего заседать в этом окопе, пора и честь знать.
— Леша, — говорю, — мы пойдем. Смотри, чтобы гопники тебя на заметку не взяли!