- Влад, стой! - голос её прозвенел выше обычного, как удар ложкой о хрусталь.
Он остановился и обернулся - не медленно и не резко, как будто так и планировал: дать ей шаг, дать выбор. Лена, прижимая к груди коробочку, вышла в подъезд следом и собралась - как перед прыжком с парапета в мягкий сугроб:
- Я… поцелую.
Она подошла близко-близко, поставила ладони ему на плечи - осторожно, будто на горячую плиту, на самом кончике пальцев; под пальцами - тугие мускулы. Лена встала на цыпочки и робко потянулась к щеке, - безопасно, правильно, «как положено» - и вдруг услышала его низкое, охрипшее от сдерживания:
- Нет. Так - не пойдёт.
Она остановилась, почти касаясь его дыхания, подняла глаза - и утонула на считанные удары сердца в этой тёмной, сдержанной бездне: ни просьбы, ни приказа - просто признание факта, как должно быть.
И тогда Лена закрыла глаза - только на одну крошечную долю секунды, чтобы не видеть себя со стороны - и легонько, действительно едва, как падает с ресницы снежинка, коснулась его губ.
Мир, кажется, остановился и прислушался: внизу хлопнула дверь, где-то в шахте лифта гулко дёрнула трос, за окном крикнули дети «с но-о-о-вым!» и снова стихли, а в этом маленьком кармане пространства и времени было только они двое, его ладонь, что судорожно сжалась в перчатке, и её пульс, бьющийся у горла так, будто там сидит маленькая перепуганная птица и стучит, выпрашивая воздух.
Она отступила - ровно на шаг, не больше, - потому что дальше было страшно, потому что дальше можно было утонуть. Щёки горели, губы чуть дрожали - не от холода, от волнения. Влад смотрел на неё долго, без улыбки, взгляд стал плотнее, темнее - но ровнее, как лёд, который уже схватился и держит.
- Принято, - сказал он наконец.
Он мягко, почти бесшумно подтолкнул дверь, позволил ей закрыться и оставил Лену стоять в узком треугольнике света от подъездной лампы, с его курткой у ног, с маленькой коробочкой в ладонях.
И только когда тишина вновь заполнила лестничную площадку, Лена позволила себе выдохнуть - длинно, дрожащим, счастливым шёпотом:
- Пусть сегодня всё будет хорошо… пусть, пожалуйста… - и, подняв с коврика тяжёлую тёплую куртку, вернулась в квартиру, где пахло её шампунем, мандаринами и предстоящим началом нового года, который, похоже, всё-таки решился на чудо.
Лена постояла в корридоре, прижимая к груди куртку, потом взяла коробочку с подаркам и выдохнула: пора к Ольге Александровне.
У бабушки пахло воском и корицей. Клавдия как раз раскладывала селёдку под шубой, услышав шаги, выглянула:
- Успела? Молодчина. Ну-ка, раздевайся, руки мой - и в столовую. Ольга Александровна скоро вернётся.
Лена спрятала в шкаф свой пакет, достала две аккуратные коробочки. Первая - чай для Клавдии. Вторая - серебристая рамка.
Ольга Александровна вошла незаметно, как ветер без сквозняка: шубка жемчужным бликом, на перчатках - тонкий иней. Кивок - это у неё как «здравствуйте».
- Готовность по столу - через десять минут, - произнесла она и уже собиралась уйти в кабинет, но Лена остановила её:
- Ольга Александровна… С наступающим. - Она протянула подарок. - Просто… мне хотелось, чтобы у вас было место для той фотографии, которую вы сами захотите видеть.
Бабушка на секунду задержала взгляд - испытующе, без улыбки. Развёрнула бумагу - пальцы ловкие, чёткие. Рамка блеснула тонкой матовой каймой. Ольга Александровна провела по ней подушечкой большого пальца - жест сдержанный, почти неуловимый.
- Спасибо, Елена, - голос остался ровным, но в нём исчез привычный лёд. - Подойдёт.
Она ушла в кабинет и вернулась через минуту с устаревшим конвертом. Вынула чёрно-белую фотографию - молодой мужчина в белой рубашке смеётся в объектив, немного прищурившись. Лена ахнула - папа.
- Подержишь? - спросила Ольга Александровна.
Лена держала фото, пока бабушка сама вставляла его в рамку - движение точное, как у ювелира. Потом поставила рамку на буфет, рядом с тонкой вазой.
- Так, - сказала она. - Здесь будет хорошо.
Клавдия стояла в дверях, утирая ладонью тёплую улыбку.
- А это вам, - Лена протянула ей чай в синей коробке. - С корицей и кардамоном. Спасибо за… всё.
- Ой, да что ты, - растерялась Клавдия, но глаза блеснули. - Вот это я понимаю - праздник!
Они сели. Газированный сок - по бокалу, мандарины - горкой, салаты - аккуратными розочками. Ольга Александровна подняла фужер:
- За порядок, - сказала она привычно.
- И за тепло, - добавила Клавдия.
- И за то, чтобы у нас не было слепых зон, - тихо сказала Лена.