Его сестра – Конкордия Ивановна, 65 лет. Со следами былой красоты, манеры аристократические, пьет водку.
Его дочь – Анна Сергеевна, 35 лет. Чистая девушка, и это заставляет ее глубоко страдать.
Валентин, студент, 40 лет. Благороден, безвозмездно помогает своему больному отцу.
Зигзаговский, помещик. Богат, развратен (Мурашкина произносила это слово грозно, как обвинение, и испытующе смотрела на Павла Васильевича – то ли пытаясь найти сочувствие своим взглядам на разврат, то ли демонстрируя непримиримость к порокам), продукт своего времени.
Пертукарский, телеграфист, 65 лет. Незаконнорожденный.
Судья Кучкин. Мошенник, но в общем человек порядочный.
Купец Водянкин. Хромает на левую ногу. На сцене не появляется.
Княгиня Пронская-Запятая, 75 лет (горестный взгляд на Павла Васильевича), нечиста на руку!
Лакей Сильвестр, горничная Феклуша – старые слуги, состоят в интимных отношениях…»
Играла Ф. Г. вдохновенно, как и ее партнер – Осип Наумович Абдулов. Это был не столь уж часто на сцене встречающийся дуэт талантов – не солистов, озабоченных чистотой звучания собственной партии, а работающих на равных соавторов, успех каждого из которых зависит от творчества другого.
Вспоминая Абдулова, Ф. Г. писала:
«…Я его нежно любила – очень любила, тоскую и скучаю по нему по сей день… Актер он был редкого дарования и необыкновенной заразительности. Играть с ним было для меня наслаждением.
Как ошибочно мнение о том, что нет незаменимых артистов: когда не стало Осипа Наумовича, я через какое-то время попробовала играть нашу „Драму“ с другим партнером и вскоре бросила – успеха больше не было. Да и другие роли, в которых прежде играл Абдулов, в ином исполнении проходили незамеченными…
Отказывать он не умел. Был уступчив, без тени зазнайства. Куда бы нас ни звали выступать в сборных концертах, охотно давал согласие, а потом с виноватым видом говорил: „Дорогая, еще два шефских концерта, только два“, – и мы мчались куда-то очень далеко. Я сердилась, жаловалась на усталость, он утешал меня тем, что это „полезная“ усталость…
Он жил в искусстве, не щадя себя, подвижнически, и умер молодым».
Что такое диалектика
– Как мы работали над «Мечтой»! Разве Варпаховский, да и Эфрос представляют это?!
Ромм еще во времена «Пышки» встречался с Эйзенштейном и сказал ему:
– Завтра у меня первый съемочный день. Как я должен провести его?
И Сергей Михайлович ему ответил:
– Предположим, послезавтра вы попадете под трамвай. Снимите ваш первый кадр так, чтобы я мог показать его вгиковцам и сказать: «Смотрите, какой великий режиссер безвременно погиб! Он успел снять всего один кадр, но этот кадр бессмертен!»
Михаил Ильич, если мы уставали или что-то не ладилось и начинались препирательства, говорил нам:
– А что мы будем показывать завтра Эйзенштейну?!
– И помогало? – спросил я.
– Не всегда, – улыбнулась Ф. Г. – Вы же знаете мой характер, но Ромм умел снять напряжение, если оно шло не на пользу съемке, знал для этого тысячу секретов.
Разговор этот возник из-за того, что я принес Ф. Г. новый номер «Советского экрана» со статьей Михаила Ильича «Мечта».
– Читайте немедленно, – попросила она. – И не отвлекайтесь на телефон – меня нет дома!
Слушала Ф. Г. внимательно, а когда я прочел абзац о ее Розе Скороход, остановила:
– Как-как? Прочтите еще раз – это очень важно: Михаил Ильич никогда не говорил мне такого.
–«В картине собрался поразительный актерский коллектив,– повторил я, – который я с благодарностью вспоминаю всю жизнь. Это прежде всего Фаина Георгиевна Раневская, талант которой в „Мечте“ раскрылся с необыкновенной силой. Недаром Теодор Драйзер, который незадолго до смерти видел эту картину вместе с президентом Рузвельтом, высоко оценил ее игру и собирался написать специальную статью о „Мечте“, и в частности о Раневской. Образ Розы Скороход стоит в центре картины и держит ее ось».
Меня заинтересовал еще один абзац в статье Ромма – то, что Михаил Ильич рассказывает в нем, я никогда не слыхал:
«Последний день перезаписи звука попал на ночь с субботы 21-го на воскресенье 22 июня 1941 года. Мы закончили перезапись в восемь утра. Был ясный солнечный день. Мы поздравили друг друга с окончанием работы, а через три часа я узнал о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Первый экземпляр картины был готов, когда фашистские войска вошли уже в Минск, приближаясь к Киеву и Риге. Было не до картины».