— Выйдите!.. Прошу вас — выйдите!
Отец смотрел на него невидящим взглядом.
— Вы слышите? — нетерпеливо сказал следователь.
Отец послушно направился к стеклянной двери. В коридоре следователь сказал:
— Идите домой!.. И не бойтесь — без вас он успокоится!
Отец отер лицо чистым, тщательно сложенным платком и, не сказав ни слова, медленно побрел по пустынному коридору.
На улице уже стемнело, невидимый тихий дождик падал на крыши и тротуары. Изредка мелькали прохожие. Какая-то молодая женщина стояла под балконом со сложенным зонтиком в руке. Блестящая от дождя машина остановилась у тротуара, женщина торопливо просеменила на высоких каблучках и юркнула в распахнувшуюся дверцу. У балкона отец остановился. Машина уже отъехала, ее гладкий верх блеснул под фонарем и растаял в темноте.
Но все это прошло мимо сознания мужчины. Водяные струйки сбегали по его лбу и щекам, но он не замечал их. Он всматривался в себя. Воспоминание было таким ярким, будто все случилось вчера. Допрос вел полицейский в синем мундире, с налитым кровью багровым лицом и круглыми, желтыми, как у птицы, глазами.
— Что ты делал у театра? — спросил полицейский.
— Протестовал, — ответил мальчик.
Он, действительно, был тогда еще мальчиком — коротко остриженный, в мятой гимназической форме. На куртке и брюках виднелись расплывшиеся пятна засохшей извести.
— Что-что? — переспросил полицейский, не поверив своим ушам.
— Протестовал, — чуть тише повторил мальчик.
Полицейский размахнулся косматой рукой. Когда мальчик поднялся с пола, в ушах у него бурлил водопад.
— Спрашиваю тебя: что ты делал у театра?
Мальчик молчал. Полицейский прищурился с довольным видом и ухмыльнулся. Ему было некогда, и эта маленькая победа вполне удовлетворяла его.
— Если б твой отец не упросил меня — от тебя бы мокрое место осталось, — сказал он. — Михал, выпусти его!
Агент в штатском повел его по коридору. Вниз, к выходу вела полукруглая лестница с белыми мраморными ступенями. Не успел он ступить на верхнюю, как агент с силой толкнул его в спину, и он полетел кувырком вниз, со ступеньки на ступеньку, тщетно пытаясь ухватиться за что-нибудь.
Наружи стояла теплая, светлая ночь. Улицы были полны народа. Он пробирался меж людей, ни на кого не глядя, потому что ему было стыдно — щека ободрана, на зеленом воротнике куртки видно пятно засохшей крови. И пошел мальчик не домой, не к отцу, который упрашивал полицейского. Уже несколько месяцев он не был дома. В Лозенце, возле кино, где трамваи с пронзительным визгом огибали поворот, была небольшая корчма. Он взял порцию кебапчет и выпил два высоких фужера пива. От пива в голове зашумело и колени так расслабли, что он еле поднялся в свою чердачную комнатку.
Он лежал и курил, зажигая одну сигарету от другой, и тушил окурки о каблук сброшенного ботинка. Из маленького квадратного окошка в крыше струился прозрачный предутренний сумрак, в лесу щебетали птицы. Вдали, за крышами семинарии, вздымалось каменное темя Витоши, присыпанной серым пеплом лунного света. Мальчик не мог заснуть. Бесконечно сладостное чувство свободы смешивалось с кошмаром двух минувших ночей. Он снова видел дуло тяжелого пулемета за ратушей, а за ним — холодные солдатские каски. Он видел бегущие ноги и покрытые пеной лошадиные морды. На топливном складе полицейские избивали арестованных поленьями и разбивали об их головы огромные куски угля. Мрак оглашался криками и стонами, у входа рокотали моторы полицейских машин. Первую ночь спали вповалку в каком-то дворе, на голой земле…
Когда он проснулся, сиял ослепительный солнечный день. У его жесткой постели сидел отец; слезы стекали по его худощавому лицу. У мальчика перехватило дыхание — он никогда не видел отца расчувствовавшимся. Даже с покупателями в своем магазине он держался сурово, пресекая все их капризы и прихоти. А их, покупателей, было не так уж много в полутемном, заваленном посудой и скобяными изделиями магазине. Съежившись в постели, мальчик не осмеливался вымолвить и слова.
— Вставай — пойдем, — сказал отец.
Мальчик молчал. Как ни боялся он отца, полицейский оказался куда страшнее. Но горше всего было то, что отец плакал.
— Никуда я не пойду, — сказал мальчик.
— Хочешь остаться здесь?
— Хочу идти своей дорогой… Больше мне ничего не надо…
Отец уже не плакал, но щеки у него еще не высохли.
— Какая это дорога, сынок! — удрученно промолвил он. — Хороша дорога — карабкаться по лесам с ведрами известки…
— А почему бы и не карабкаться? — возразил мальчик. — Твой бог тоже карабкался, да еще с тяжелым крестом на спине. И притом напрасно… А я строю дома для людей…