Отец снял пенсне и, не стесняясь, стал вытирать платочком покрасневшие глаза. Без стекол лицо его выглядело простодушным и беспомощным, словно вся его отцовская сила и строгость таились в золотой оправе пенсне. Мальчик почувствовал, как болезненно сжалось его сердце.
— Дома для людей! — со вздохом повторил отец, все еще держа пенсне в руке. — А я для кого строю дом?.. На самой красивой и тихой улице Софии? С таким прекрасным видом на юг, к Витоше? Для кого я копил, для кого урывал от своего куска? Неужели для себя?.. Чтобы ты жил в чистом, красивом, солнечном доме! И ты хочешь, чтобы он остался пустым?
— Ничего я не хочу! — порывисто воскликнул мальчик. — Ничего от тебя не хочу — не копи и не строй для меня… Я хочу только одного — чтоб ты меня понял и дал мне идти своей дорогой! Не знаю, куда она меня приведет, но зато я знаю, что твоя дорога не ведет никуда.
Отец еще раз отер платком мокрое лицо. По сторонам балкона дождь потихоньку плел темную завесу; вода текла по тротуару и омывала увядшие листья. Да, именно так сказал мальчик в гимназической куртке своему отцу, а теперь он не мог понять, как пришли ему в голову такие слова. Многое не мог он теперь понять и вспомнить. Он снова пошел по улице, и снова дождь мочил ему лицо и волосы, стекая струйками по шее. Дом, который выстроил его отец, был уже недалеко. Перед ним выросли большие новые дома, закрыв небо на юге и на востоке. Осталось лишь небо на западе, с нежными очертаниями Люлина, за который уходило позднее осеннее солнце, похожее на кровавый желток. Многое в мире изменилось и постарело незаметно для него.
Отец позвонил и вошел в свой дом, который построил для него человек в золотом пенсне. В коридоре было темно. И в гостиной тоже, но в глубине ее мерцал зеленоватым мертвенным светом экран телевизора. За спинкой кресла он разглядел хрупкие плечи дочери и гладко причесанные волосы, отливающие зелеными отблесками. Девушка даже не обернулась, чтобы взглянуть, кто пришел; она смотрела телевизор. Отец молча подошел ближе и теперь видел ее тонкий носик с нежными, округлыми ноздрями. Ему вдруг очень захотелось погладить эти хрупкие плечи, провести рукой по гладким волосам, которых он много лет не касался. Он вздохнул и сел на маленькую круглую табуретку возле стеклянного столика.
Девушка оглянулась.
— Это ты? — спросила она и снова отвернулась к телевизору.
На экране пылало какое-то здание; из окон вылетали длинные, зеленые языки пламени. Какие-то мужчины в блестящей резиновой одежде заливали огонь огромными зеленоватыми струями воды.
Отец молчал. Но страдание вдруг стало таким невыносимым, что он тихо спросил:
— А ты ничего не спросишь о братишке?
Девушка вздрогнула и обернулась.
— Ты сейчас оттуда? — спросила она.
— Оттуда…
— Его скоро выпустят?
— Наверное, скоро… Но разве это самое важное? — сказал он.
Девушка покраснела, но в темноте отец не заметил этого.
— Обо мне он спрашивал?
— Конечно… Первым делом о тебе спросил…
— Теперь я буду заботиться о нем, — сказала девушка.
Почему Ольга не дождалась его? — растерянно размышлял он. — Неужели ее слезы так мало значили? Никогда не поймешь, свое горе человек оплакивает или — чужое. Теперь на экране маленькие черные фигурки ползали по ажурным переплетам ферм. На самом верху, как свечи на новогодней елке, рассыпали искры невидимые сварщики. Это было ничуть не интересно, но девушка смотрела на экран. Может быть, она просто не хотела разговаривать с отцом. А может быть, хотела, но не решалась. Оба молчали. Наконец отец встал и с тоской на сердце побрел к себе в кабинет. За его спиной бормотал телевизор, и в ногах у людей огненным потоком ползла расплавленная сталь.
Перевод Н. Попова.
МОЙ ОТЕЦ
Он встает раньше меня и всегда успевает первый занять ванную. Я сразу угадываю, пил ли он накануне, потому что тогда он урчит сквозь зубы бесконечные, бессвязные мелодии. Стены ванной обладают каким-то особым резонансом, и вся она начинает гудеть, как раковина. Он распевает до тех пор, пока не закашляется. Кашляет он долго, с надрывом, так что все вокруг содрогается. Хорошенько обхаркав зеркало и стены и утихомирившись наконец, он намыливает настоящим «Пальмоливом» свои гладкие, пухлые щеки.
На душе у меня было тоскливо. Я выбрался из постели и побрел на кухню. Цана, по обыкновению, даже не взглянула на меня. Но сегодня мне показалось, что она чем-то взвинчена, потому что ее костлявое лицо пошло багровыми пятнами. Когда я был маленький, мне частенько доставались от нее подзатыльники, и теперь она, наверное, страдала от того, что уже не могла дотянуться до моей тощей шеи. Но я, забыв про осторожность, присел на лавку, и мы с ней почти сравнялись ростом. Она, тотчас зашипев, как разъяренная кошка, подскочила ко мне, но замахнуться не посмела.