— Ты это серьезно? — спросил он.
— Вполне серьезно.
Он немного подумал и пробормотал:
— Надо полагать, что тогда за них платили не так, как теперь…
— Это ты правильно полагаешь, — заметил я. — Иначе он написал бы лишь несколько, и притом отвратных.
Но отец мой никогда не поддается на словесные провокации, и теперь он просто замолчал, будто ничего не слышал. Подцепив ножом огромный кусок масла, он стал точными движениями размазывать его по ломтю хлеба. Его прожорливость всегда раздражала меня.
— Послушай, тебе не следовало бы злоупотреблять маслом и яйцами, — сказал я равнодушным тоном. — Возраст уже не тот.
Я знал, что всякий намек на возраст выводит его из себя.
— Почему? — сухо спросил он.
— Сплошной холестерин!.. Засоришь мозги!
— Выдумки врачей, — уверенно отпарировал он.
— Вот именно! — поддакнула Цана у него за спиной.
Но отец даже не взглянул на нее. Он никогда не удостаивает ее взглядом. И чтобы подтвердить свои слова, энергично навалился на бутерброд. Пережевывая кусок, он как будто успел что-то обдумать и добавил таким же уверенным тоном:
— По-моему, не цивилизация создала масло… Наоборот — масло создало цивилизацию.
Я с удивлением посмотрел на него — у него не было склонности к обобщениям.
— Ты думаешь?
— А как же?.. Где, по-твоему, родились самые великие умы? Например, Гете?.. Или Шекспир!.. В странах, где без сливочного масла не садятся за стол!
— Во всяком случае, ни в Дании, ни в Швейцарии пока что не родился ни один, — возразил я.
— Вряд ли!.. — усомнился он.
— Припомни и сразу согласишься.
Он снова замолчал. Конечно, откуда было ему припоминать!
— Послушай, папа, ты не дашь мне сегодня на вечер машину? — спросил я, когда мы вышли в прихожую.
— Зачем тебе?
— Прокатимся с приятелями в «Копыто».
В это время он надевал плащ, и мне не было видно его лица. Но когда он обернулся, оно не предвещало ничего доброго.
— Напьетесь там и свалишь ее в пропасть! — сердито пробурчал он.
Ответ был вполне в его духе — он даже не подумал, что вместе с машиной свалимся и мы.
— Я не буду пить.
— Кто тебя знает, — нахмурился он.
— Обещаю тебе, что не буду пить…
— Я отлично знаю, чего стоят обещания теперешней молодежи! — резко возразил он.
— Я говорю не о теперешней молодежи, а о себе, — ответил я. — Неужели я не твой сын?
До чего хорошо изучил я этого человека, который считает себя неразрешимой загадкой и на этом строит все свои расчеты! Он призадумался, но выражение лица его смягчилось. Как бы там ни было, но свое он никогда не признает плохим.
— Слушай, мой мальчик, дело в том, что сегодня вечером она мне самому нужна, — миролюбиво сказал он. — Мне надо съездить за город с иностранцами…
— Если по службе, почему тебе не взять служебную машину?
— А ты не учи меня, что делать! — строго отрезал он. — Завтра дам тебе машину.
— Хорошо, — уныло ответил я.
Вечно это окаянное «завтра»… Завтра — это уже не сегодня, — таков наш девиз. Правда, его придумал Страхил, которого мы потом выперли из компании, но девиз остался.
— А что там хорошего, в этом «Копыте»? — спросил отец.
— Ничего особенного… Играет польский оркестр. И, кроме бара, это единственное место, где танцуют твист.
— Экая важность! — презрительно бросил отец.
Он бережно надел шляпу и подошел к зеркалу. В его взгляде промелькнуло человеческое выражение. То, что он увидел в зеркале, вероятно, вполне удовлетворило его. Легко повернувшись на каблуке, он, не сказав больше ни слова, вышел.
Я тяжело вздохнул и пошел к нему в кабинет. Это немного старомодный, но добротный и красивый кабинет палисандрового дерева, обставленный еще, наверное, до войны, когда отец был кем-то вроде курьера адвокатской конторы. Книжный шкаф, доходящий до самого потолка, уставлен журналами и книгами по его специальности. В последнее время он снова стал понемногу читать, но вряд ли это пойдет ему на пользу. Да и сам он, видимо, не слишком верит в оружие, которым другие владеют так умело, потому что бо́льшая часть книг разрезана лишь на первых страницах. Справа от шкафа висит чудесная старая картина Данаила Дечева. Когда-то они были друзьями, хоть мне и неясно, что у них могло быть общего. Я сел в мягкое кресло за письменным столом и удобно развалился. Что влечет меня в его кабинет, почему я сажусь в его кресло, за его стол? Почему роюсь в ящиках стола? Надо бы это проанализировать. Нет, лучше не надо — это как-то свяжет меня с ним. Ясно — раз так, значит, надо разобраться. Но по утрам мысль у меня работает вяло, и сейчас мне было не до анализа.