— А холодна, как рыба! — заметил вполголоса Румен, словно отгадав мои мысли.
— Все они такие, — сказал я.
— Как бы не так, — пренебрежительно возразил Румен. — Твоя, например, сущий звереныш!..
Мне словно плеснули в лицо грязной жидкостью. Румен сидел, повернувшись к дансингу, иначе он заметил бы, как я изменился в лице. Неужели он успел узнать то, чего не знал я? Или брякнул наугад? Но в Бистре нет и сорока килограммов, ничто в ней не говорит о темпераменте или пробудившейся женственности. Когда она, наконец, вернулась к столу, я склонился над ее крохотным, бледным ушком и шепнул:
— Румен был твоим любовником?
— А ты был следователем? — спросила она, глядя на меня в упор.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Надо выспрашивать, — сказала она, — а не допрашивать.
— Вот я и выспрашиваю.
— Он — нет, — сказала она и снова уставилась на столик, за которым сидел отец.
Это еще куда ни шло. Я никогда не думал, случалось ли Бистре далеко заходить, а она никогда не уверяла меня в противном. Современные девушки, опасаясь насмешек, обычно скрывают свою девственность. Но все повадки у нее были еще девчоночьи, сдержанные, и отличалась она от Черной Орхидеи, как небо от земли. Так вот, значит, в чем все-таки отличие.
— Ты знаешь, что твой отец интересный мужчина? — вдруг спросила Бистра.
— Глупости! — грубо ответил я. — Он просто карлик!
— Нет, он хорошего роста, — сказала она. — Не суди о людях по себе.
— И ты не суди по себе, — сердито ответил я.
Но она, не обратив на мои слова ни малейшего внимания, усмехнулась и добавила:
— Я выйду за него замуж.
Мне захотелось дать ей по маленькой лягушачьей мордочке. Но она, видимо, была в восторге от своей идеи.
— Чудесно! — сказала она, схватив меня за руку. — Кроме всего прочего, я стану твоей мачехой. Будем сидеть целыми днями дома и целоваться… А он будет только кормить и поить нас.
— Еще немного — и получишь по физиономии! — взорвался я.
— Почему? — спросила она, удивленно подняв свои незаметные бровки.
Я не успел ей ответить. В зале наступило оживление, и у входа появился тот самый человек, которого ждали. Я со злорадством наблюдал за отцом. Ему страшно хотелось, чтобы его заметили и почтили рукопожатием или хотя бы улыбкой. Если бы у него вместо шеи была пружина, то он, наверное, растянул бы ее через весь зал и поднес бы вошедшему свою голову, как горшок с цветами. Но высокий гость не замечал его. Тогда отец весь вытянулся и повернулся вместе со стулом к проходу, по которому персона неминуемо должна была пройти.
Наконец высокий гость заметил его, приостановился и поздоровался. Но, пожимая отцу руку, он рассеянно смотрел в сторону. Оба человечка с проплешью тоже встали с мест, почтительно поджав свои пухлые подбородки. Как я и полагал, оба оказались иностранцами. Отец представил их ему, и тот поздоровался с ними гораздо внимательнее и любезней. Секретарша стояла позади, отступив на полшага, явно считая себя недостойной такой почести.
— Скажите им, что я желаю им успеха в сделках! — сказал высокий гость, безошибочно обратившись к секретарше.
Она перевела.
— Это зависит в значительной степени и от вашей уступчивости, — довольно находчиво ответил один из иностранцев.
Высокое лицо, неопределенно улыбнувшись, двинулось дальше в сопровождении целой свиты. Когда он проходил мимо оркестра, красные зебры почтительно склонили перед ним свои ослиные головы. После этого в зале снова воцарился обычный шум; официанты, временно застывшие у стен как статуи, снова деловито заплавали в облаках табачного дыма, потея от усердия.
Оркестр снова заиграл танго, но никто из нас не пошел танцевать.
— Приглашу твоего отца! — вдруг заявила Бистра.
— Ты с ума сошла!
Не успел я схватить ее за руку, как она, торопливо оправив платье, легкими, птичьими шажками подошла к нему.
— Евгений уступает вам свой тур! — соврала она с очаровательной улыбкой.
Я видел, как отец мгновение поколебался, глядя в сторону отдельного кабинета, и поднялся с места. Его улыбка выглядела довольно натянутой. Но, смешавшись с толпой танцующих, он успокоился, поймал ритм и пошел вполне прилично. Как ни был он мне ненавистен в эту минуту, я перевел дух. Ведь покажи он сейчас свою невоспитанность, пятно пало бы и на меня. О чем они говорят между собой, я, конечно, не слышал, но она, подняв к нему свое крохотное личико, слушала его с таким проникновенным вниманием, будто он поверял ей свои самые задушевные тайны. Когда музыка умолкла, отец вернулся к своему столику, раскрасневшийся и явно довольный собой. Бистра подошла к нам, но не села.