— Может, хватит трясти стол? Я здесь вообще-то пишу наш отчёт. — Сабрина подняла голову от тетрадного листка и испытывающе посмотрела на Машу.
Та вдруг осознала, что в довершении ко всему прочему, подпинывает ножку стола, и усилием воли заставила себя прекратить.
— Знаешь, мне всё это очень не нравится, — в очередной раз сказала она. — Очень! Я не понимаю, почему…
Дверь опять хлопнула. На этот раз, сбежавший от дождя в полумрак коридора, на пороге оказался Денис Вадимович. Он снял капюшон дождевика, напоминающего плащ-палатку, и потоптался ещё немного, протирая очки и оставляя на деревянном полу большие тёмные пятна.
— Девочки, у вас свечки ещё одной нет? У меня совсем догорела. — Близоруко щурясь, он подобрался к их столу.
Маша молча протянула ему запасную — ещё целую, не поломанную и белоснежную, от удивления даже забыв, что такое «жалко».
— Спасибо.
Денис Вадимович скрылся в преподавательской комнате, и Маша ещё с секунду созерцала дверь, обитую утеплителем.
— А что он делает-то? Разве он не ушёл с Горгульей и парнями искать Тимура?
— Как видишь, — отмахнулась Сабрина, снова принимаясь за отчёт — клеточки заполнялись аккуратными мелкими буквами.
Маша сидела, как на иголках. За тёмным стеклом ей мерещились силуэты, и казалось, что в лесу нет-нет, да раздастся собачий лай, хриплый и заливистый. Комок макарон, проглоченный за ужином, лежал в желудке мёртвым грузом и хорошо, что ещё не просился наружу.
Она поняла, почему Денис Вадимович остался в стационаре — он остался тут, чтобы в случае чего защитить их.
— Слушай. — Маша поднялась и, пройдя по коридору взад-вперёд, остановилась перед бутылкой с минеральной водой. Выпив за сегодняшний вечер половину, она уже убедилась, что от неё не легчает, и даже комок макарон не проталкивается подальше. — Я схожу наверх, ладно? Ты с отчётом без меня справишься?
— Я буду очень стараться, — буркнула Сабрина, не поднимая взгляда.
— Он не умеет разговаривать, — заявила Сабрина, не заботясь о том, что Тимур прекрасно слышал их.
Но он даже не оторвался от книжки о психологии маньяков. Рядом, по столу прямо перед ним прыгала пёстрая птичка и склёвывала крошки от печенья.
— Отстань от человека, сами справимся. — Я потянула Сабрину за руку, но та и не думала уходить.
— Тимур, слушай. — Она села на стул напротив и, вцепившись двумя пальцами в корешок его книжки, потянула на себя. — Нам нужна твоя грубая мужская сила. Нужно дров наколоть.
Он поднялся, аккуратно заложив страницу сложенным вдвое тетрадным листком, и пошёл к поленнице. Сабрина задумчиво смотрела Тимуру вслед, как будто видела его в первый раз.
В аудиториях института Тимура тоже никто не замечал, пока в конце первого семестра не выяснилось, что он — единственный, кто смог составить конкуренцию отличнице-Сабрине.
Тимур сидел всегда за последней партой, тихонько перелистывал лекции и, говорят, даже иногда здоровался с одногруппниками. Но очень тихо.
Тая с Венкой хихикали за его спиной — он не умеет разговаривать. Парни его не замечали, не со зла, а понимая, что так будет проще всем. Преподаватели сдержанно хвалили. Сдержанно, словно бы сомневались, существует ли он на самом деле. И исподтишка обводили аудиторию взглядом, называя его фамилию — вдруг всё же посчастливится узнать, какой он из себя. Но Тимур не поднимал головы, даже когда к нему обращались.
Маша поднялась по крутой деревянной лестнице и стукнулась в спальню парней. Ей никто не ответил. Света, который лился из коридора, едва хватило на половину лестницы, и теперь Маша в кромешной темноте шарила руками в поисках дверной ручки.
— Кто здесь? — послышался приглушённый голос из комнаты.
— Это я. Можно с тобой поговорить? — попросила Маша.
Дверь открылась. Света в спальне и правда не было, но её глаза успели привыкнуть к темноте, так что она различила тёмно-синий прямоугольник открытого окна, из которого тянуло свежестью, и чёрный силуэт.
— Лев… э, я на счёт Тимура. — Она боком протиснулась в приоткрытую дверь и едва не сшибла с тумбочки бутылку с водой — та опасно закачалась.
— Проходи, — угрюмо, видимо, понимая, что от Маши ему деваться некуда, буркнул Лев, на ходу подхватывая бутылку, и сел на кровать. — Знаешь, я, наверное, уйду.
Она опустилась на соседнюю. В темноте не видно было глаз и выражения лица. В темноте она только могла слышать его тяжёлое дыхание. Действительно тяжёлое, будто каждую секунду у него перехватывало горло и не хватало воздуха.