— М-м-м? — тяну я, крутясь на компьютерном кресле назад и вперед.
Он колеблется.
— Если бы я прямо сейчас спросил тебя что-то, ответила бы ты честно?
До сих пор разговор был беззаботным и веселым, поэтому я, не задумываясь, произношу:
— Конечно.
Дес медлит, затем продолжает:
— Что действительно произошло той ночью?
Я замираю, кресло медленно останавливается.
Десу даже не нужно уточнять какой ночью. Мы оба знаем, что именно тогда он встретил меня. Именно тогда я убила человека.
Я качаю головой.
— Тебе нужно об этом поговорить, — утверждает он, убирая руки за голову.
— А ты внезапно заделался в мозгоправы? — я говорю немного злее необходимого, но не могу вернуться к той ночи.
Дес тянется ко мне и сжимает мою руку. Трюк с прикосновением, который я использовала десятки раз на нём, он использует сейчас против меня. Я смотрю на наши сплетенные руки, и, чёрт, тепло его ладони дарит чувство безопасности.
— Ангелочек, я не собираюсь судить тебя.
Я смотрю в глаза Деса и уже хочу умолять не давить на меня. Внутренние демоны норовят вырваться из клеток. Он просит меня высвободить их, и я не знаю, смогу ли. Но тут я замечаю в его взгляде теплоту и терпение, и произношу совсем другое.
— Он пришёл ко мне, как всегда, пьяный в стельку. — Я с трудом проглатываю ком в горле. — Дерьмо. Я и вправду это рассказываю! Хоть и не готова, но продолжаю говорить; ума не приложу, зачем, но сердце управляет языком, и не уверена, что разум может что-то изменить. Я скрывала этот секрет годами. И теперь должна излить душу. Вновь я смотрю на наши сплетенные пальцы, и эта непосредственная близость дает мне некую решимость. — Тот вечер тянулся очень долго. Но началось всё задолго до него. — Задолго до того, как сирена могла защитить меня. Чтобы понять историю, нужно вернуться к истокам. Дес попросил рассказать лишь об одной ночи, но это невозможно, не узнав все те сотни ночей, что предшествовали этой. — Отчим… насиловал меня… годами.
Я мысленно возвращаюсь в то ужасное время и делаю самое тяжелое из того, что когда-либо совершала: рассказываю Десу всё, в кровавых деталях. Потому что нельзя коснуться данной темы, не прощупав почву под ногами.
Я рассказываю, с каким страхом таращилась на дверь в свою комнату; как кровать пропитывалась моими слезами лишь от вида поворачивающейся ручки; как до сих пор чувствую едкий запах одеколона отчима, смешанный с перегаром. О том, как плакала и иногда умоляла. И что, несмотря на мои старания, ничего не менялось. В конце концов, я сдалась, и, вероятно, это больнее всего. Уйдет ли когда-нибудь страх с отвращением? Или стыд? Разумом я понимаю, что не виновна. Но эмоциями, никогда не смогу поверить в это. Бог свидетель, я старалась изо всех сил.
Костяшки белеют от того, как сильно я сжимаю руку Деса. В этот момент, он — мой якорь, и боюсь, что когда отпущу его, он ускользнет. Я — грязная, испорченная, и если Дес не видел этого ранее, то сейчас рассмотрит.
— В ночь, когда он умер, я больше не могла терпеть. — Дело было не во мне или нём, и, честно говоря, уже было всё равно в чём. — Его убийство не было преднамеренным. Он пришел ко мне на кухню, поставил бутылку на стол. Когда у меня появился шанс, я схватила её и держала как оружие. — «И что ты собираешься с этим делать? Ударить своего папочку?» — Я разбила её о стену, — я смотрю куда-то в даль, вспоминая произошедшее. — А он рассмеялся. — Противный смех, предвещающий боль. Много боли. — И ринулся ко мне. Я не думала. Просто замахнулась на него «розочкой». — Было приятно сопротивляться отчиму. Ощущение схожее с безумием, но я сразу себя пересилила. — Должно быть, я задела артерию. — Я начинаю дрожать, и Торговец сильнее сжимает мне руку. — Он так быстро истёк кровью, — шепчу я. А в момент, когда отчим понял, что умирает, в его взгляде был в основном, шок, но ещё осознание предательства. После всего случившегося, он полагал, что я никогда не наврежу. Я подавляю нахлынувшие воспоминания. — Остальное ты знаешь.
Я ожидаю миллион ужасных реакций, но ни одной не последовало. Торговец отпускает мою руку, только чтобы обнять меня и притянуть к себе на колени. Я ужасно благодарна ему за то, что дарит физический комфорт именно тогда, когда думаю, что утешение не придёт. Я полностью заползаю на крошечную двуспальную кровать и плачу в объятиях Деса под светом луны, позволяя себе быть слабой, потому что, возможно, делаю это в последний раз. Тяжесть уходит с груди. Боль ещё есть, но плотина разрушена, и всё давление, осевшее во мне, выплескивается наружу. Наконец-то, я понимаю, почему так тянусь к Торговцу. Он видел Калли-жертву, Калли-убийцу, Калли-сломленную, которая едва может наладить свою жизнь. Он всё это видел и всё ещё здесь, гладит меня по волосам и мягко шепчет: