Выбрать главу

Джудит Гулд

Рапсодия

О тихой красоте травы, о пышной прелести цветка

Не станем горевать,

Они в нас не пробудят жалость,

Лишь силы нам дадут вовек не забывать

О том, что позади осталось.

Уильям Вордсворт. «Ода: напоминание о бессмертии»

Пролог

Брайтон-Бич, Бруклин

Пар поднимался густыми клубами, не позволяя ничего разглядеть уже на расстоянии нескольких шагов. Люди, двигавшиеся в густом удушливом тумане, казались едва различимыми призраками. Жара становилась невыносимой — как и полагалось, — выжимая пот из человеческих тел, распростертых на сиденьях из белых керамических плиток. Сиденья располагались ярусами почти до потолка. Время от времени раздавалось зловещее шипение — это камни обдавали кипятком, от чего от них поднимались новые клубы пара. Где-то слышались приглушенные голоса. Время от времени открывалась дверь, впуская новых невидимых посетителей или выпуская таких же невидимок наружу.

Наверное, примерно так чувствуешь себя в аду, подумал молодой человек. Он терпеть не мог этот пар, этот пот на своем теле, этот горячий влажный воздух, который приходилось заглатывать в легкие, это промокшее, пропитанное потом полотенце, эти скользкие потрескавшиеся плитки — при мысли о том, сколько на них скопилось микробов, у него мурашки пробегали по коже.

Из тумана показалась огромная мужская фигура. Человек сел рядом. Высокий, широкоплечий, мускулистый под слоями жира. Он обернул полотенце вокруг талии и заговорил громким шепотом без всяких предисловий. Оба смотрели в туман, прямо перед собой, делая вид, что не знают друг друга.

— Работу получил?

— Да.

Пожилой человек хмыкнул, поправил на себе полотенце. Молодой ждал продолжения, однако его сосед смотрел куда-то вдаль, в туман, словно собеседника и не существовало. Внезапно раздалось громкое шипение кипятка. Молодой человек вздрогнул.

— Нервничаешь?

— Нет-нет.

Пожилой обеими руками, похожими на когтистые звериные лапы, убрал мокрые потные волосы с лица. Смертоносные лапы, подумал молодой человек.

— Нервничать совершенно нечего. Просто делай свое дело. Раз в неделю звони по тому номеру, который я дал тебе в прошлый раз. По субботам после девяти вечера.

— А что, если я не смогу? Что, если…

— Никаких «если».

Пожилой поднялся на ноги. Навис над молодым человеком как неандерталец — огромный, волосатый, зловещий. И глаза как у волка, подумал молодой. Как у волка на охоте.

— Никаких «если», — повторил тот.

Повернулся всем своим мощным телом и исчез в клубах пара.

Губы молодого человека презрительно изогнулись. Ему неудержимо захотелось сплюнуть на белые керамические плитки. Глупый безмозглый варвар! Как же он ненавидит этих пожилых русских с их менталитетом толпы! Хотя нет, в данном случае он не прав. Этого-то безмозглым не назовешь. У него под варварской внешностью скрывается недюжинный ум. Нельзя поддаваться чисто внешним впечатлениям. У этого волка острый ум и такие же острые инстинкты во всем, и в том, что касается бизнеса и… убийства.

Он сидел и терпеливо ждал, пока пройдет достаточно времени. Пусть старый волк вымоется под душем, оденется и уйдет из бани. Он с новой силой почувствовал, что ненавидит и это место, и старых русских, которые его так любят.

«Я не такой, как они», — подумал он. Нет, они с Мишей Левиным совсем другие. Они представляют собой совершенно новый класс русских эмигрантов.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЕГОДНЯ

Глава 1

Вена, ноябрь 1998 года

Пронизывающий осенний ветер гулял по роскошным паркам и центральным улицам Вены. Казалось, будто ревнивые духи Моцарта, Шуберта и Штрауса вместе с ветром пытаются защитить свой город от нашествия современной музыки.

В Нью-Йорке сейчас полным ходом идет подготовка к празднованию Дня благодарения, вспомнил Миша Левин. Но это же Вена… старая Вена… жемчужина в короне Габсбургов, с ее помпезными дворцами и монументами времен Австро-Венгерской империи. Здесь сама мысль о таком празднестве кажется вульгарной.

Миша поднял воротник своего отлично скроенного черного кашемирового пальто, плотнее закутал шею шарфом из кашемира с шелком. Ветер взметнул гриву густых, иссиня-черных, слегка вьющихся волос, которые он всегда носил чуть длиннее, чем следовало бы. Высокий — шесть футов четыре дюйма, — с идеальными пропорциями фигуры и мускулистым телом человека, прекрасно питающегося и регулярно занимающегося физическими упражнениями, с огромными, влажными, блестящими темно-карими глазами, такими глубокими, что они казались почти черными в обрамлении длинных густых ресниц — «будуарные глаза», как их часто называли, — он производил неотразимое впечатление.

Сейчас он натянул черные кожаные перчатки, чтобы защитить от ветра свои длинные тонкие пальцы музыканта. Кому-нибудь, возможно, показалось бы, что он слишком уж боится холода. Но руки — это его главное достояние. Миша Левин в свои тридцать с небольшим лет считался одним из лучших пианистов среди исполнителей концертной классической музыки. Ему прочили карьеру Горовица или Рубинштейна. А благодаря его внешности кинозвезды на его концерты приходили не только те, кто обычно интересуется классической музыкой. Иногда его даже называли «рок-звездой» в мире классической музыки. На студиях звукозаписи его просто обожали за тот коммерческий успех, которым пользовались его диски.

Не спеша двигаясь по Бозендорферштрассе, Миша ловил на себе одобрительные взгляды прохожих. И было чем залюбоваться. Высокие скулы, крепкий подбородок с глубокой ямочкой посредине, большие чувственные губы. От него исходило впечатление какой-то агрессивной мужественности и властности. Некоторым из тех, кто мало его знал, он мог бы показаться даже надменным и высокомерным. Однако к этому примешивалось ощущение чего-то романтического, загадочного и опасного. Общее впечатление создавалось действительно неотразимое.

Миша неторопливо шел по улицам среди туристов и людей, спешащих за покупками. Наслаждался чистым морозным воздухом и красотой венской архитектуры после долгих часов, проведенных за изнурительными репетициями в Шеннбрунском дворце. Шофера с лимузином он отпустил. Решил, что прогуляется пешком до ленча с женой и агентом.

Взгляд его рассеянно скользил с фасада Венской оперы на отель «Захер», построенный в неоклассическом стиле. Внезапно он заметил знакомую фигуру, чуть впереди, на Каммерштрассе. Женщина неспешно рассматривала витрины. Высокая, стройная, с длинными волосами, такими же иссиня-черными, как и у него, с легкой мальчишеской походкой, которую не спутаешь ни с какой другой. Так же, как и эту ее манеру откидывать назад голову…

Не может быть! Миша резко остановился. Сердце бешено забилось. Кровь застучала в ушах. Да, это она! Миша ускорил шаг. Все тело пронизала дрожь, но не от холода. Он уже приблизился почти вплотную, когда она остановилась у очередной витрины. Черный в тонкую белую полоску костюм скроен по типу мужского, однако черные кожаные сапожки от Гуччи с острыми каблучками, несомненно, женские, так же как и тяжелая черная кожаная сумка через плечо. Там, наверное, фотоаппарат. Она никуда не ездит без фотоаппарата.

Миша стоял позади нее не дыша, не решаясь произнести ее имя. Она почти не изменилась со времени их последней встречи. Разве что выглядит теперь чуть взрослее, чуть женственнее… стала еще более прекрасной. На этих каблуках она, наверное, не меньше шести футов ростом. Стройная, слегка загорелая, как всегда. Вероятно, все так же занимается всевозможными физическими упражнениями на свежем воздухе. Высокий лоб, выдающиеся скулы, длинный прямой нос, полные, словно чуть припухшие губы — вся она такая же, какой он ее помнил. И эта лебединая шея, такая элегантная и такая хрупкая с виду. Он всегда говорил, что ей следовало бы позировать перед фотоаппаратом, а не снимать самой.