Он отыскал связку ключей и, выключив почти закипевший чайник, тихо выскользнул из квартиры. Тянущаяся вдоль Темзы Гросвенор-Роуд встретила его туманным морозным утром. Хиддлстон застегнул куртку и подхватил рукой стойку-воротник, кутая шею. Он шагал в сторону станции метро «Пимлико» — там, насколько он помнил по многочисленным вечерам, когда провожал Норин до дома, находился небольшой круглосуточный супермаркет. В этот ранний час по пустынной улице катились только вышедшие на первый рейс автобусы, на остановках ждали редкие сонные прохожие, дворники в ярких светоотражающих куртках сметали гонимый ветром мусор.
Том ощущал, как внутри него происходила какая-то радикальная перестановка. Старые закоренелые привычки, доведенные до механического автоматизма, наполнялись новым, волнующим смыслом. Прежде приготовленный для женщины завтрак был лишь прощальной церемонией, резко обозначенной границей проведенной вместе ночи, по одну сторону которой оставался секс, а по другую продолжались их не связанные между собой жизни. И вот он отправился за продуктами, впервые за долгие годы руководствуясь совершенно противоположными чувствами. В пылу страсти он шептал Джойс, что она теперь принадлежит ему, Тому, и он искренне этого хотел.
Последние его длительные отношения, в которые он вкладывал что-то значительно большее, чем банальное физиологичное влечение, и от отрицательного примера которых отталкивался, неотступно придерживаясь холостяцкой жизни, закончились пять лет назад и уже порядком затерлись в его памяти. Он помнил, насколько нездорово болезненными были те отношения в крайние месяцы перед расставанием, и постепенно пришел к трезвому осознанию, что виной этому во многом были их не совпадающие, противоречащие друг другу амбиции. Хиддлстон был значительно моложе и настроен решительнее, он считал, что актёрство требовало основательной жертвы, и если он сам не был готов её принести, за ним в очереди на роль обязательно были те, кого не терзали ни сомнения, ни совесть. Ещё этим летом он безропотно пошёл на поводу у собственного голода по работе и признанию, но в конечном итоге остался ни с чем. Сорвалось долго готовящееся рекламное сотрудничество с «Армани», агенту не поступало никаких новых потенциально больших и интересных проектов, всякие старания публициста оказывались бессильными против возникшей в прессе репутации Тома как беспринципного и корыстного манипулятора.
В 2011-м он пожертвовал Сюзанной Филдинг в пользу своей востребованности в Голливуде, но долгого эффекта такое его рвение не возымело. К 2016-му Тома неотступно снесло обратно на обочину, и судорожная попытка удержаться на плаву, ухватившись за Свифт, не сработала. Пять лет назад он разорвал отношения, в которых они оба постепенно разочаровались, которые тяготили их двоих, которые рано или поздно пришли бы к тому же исходу, но сейчас на карту было поставлено что-то куда более важное. Шагая мимо нехотя просыпающихся ото сна многоквартирных высоток и тесно напаркованных вдоль тротуаров авто, огибая лужи и пытаясь уберечь под курткой последнее стремительно выдуваемое оттуда тепло, Хиддлстон приближался к осознанию того, что его исключительная зацикленность на карьере не приносила ожидаемого успеха и не заслоняла собой неприятно скрежещущее одиночество. То, что он считал первоочередным, единственно имеющим значение, чему посвящал всего себя, опустошало его, лишало его жизнь красок и вкуса. Дорога, по которой он решил взбираться на вершину актёрства, вела по голой отвесной скале, обходя стороной всё отвлеченное от профессии, способное заполнить пустоты его существования уютом. В какой-то момент, перебегая проезжую часть, Том поймал себя на жуткой мысли: если сейчас его собьёт машина и он, покалеченный, а оттого ненужный, окажется выброшенным за борт своей работы, у него ничего — и никого — не останется. Ему перевалило за тридцать пять; он прожил, возможно, уже половину отведенного ему срока или стремительно к этому приближался, но продолжал наивно считать, что семьёй — которую на самом деле очень хотел — успеет обзавестись позже, что пока он слишком молод для подобных забот, что ему нужно закрепить собственное имя в кинематографе и встать на ноги. Правда, которой он до этого раннего утра трусливо избегал, состояла в том, что ещё никогда прежде Хиддлстон не стоял на ногах так твердо и уверенно. На его банковском счету повисли около десяти миллионов долларов — сумма многолетних накоплений и одноразового гонорара от Тейлор Свифт, в его фильмографии значилось несколько весомых главных ролей и достаточно не менее громких второстепенных и эпизодических, благодаря работе с «Марвел» его знали десятки или сотни тысяч людей — он не был в состоянии даже осознать масштабы настигнувшей его славы после исполнения роли Локи. Сейчас он не был растерянным юным светловолосым и кучерявым парнишей, перебивающимся от одной театральной постановки до другой, получающим отказ за отказом на всех возможных пробах — от рекламных роликов до незначительных ролей во второстепенных сериалах, вынужденным экономить на самом необходимом. Он стал довольно привередливым в выборе проектов, получение хоть какой-либо работы уже не было острой необходимостью для выживания, он не бежал на прослушивания наперегонки с голодом и безысходностью. Пора было немного ослабить хватку.
Том вернулся в квартиру Норин с увесистым пакетом продуктов и твердой решительностью добиться не только её окончательного прощения, но и доверия и любви. Они с Джойс смотрели в одну сторону, горели одним и тем же искусством, разделяли достаточно долгую историю исключительного взаимопонимания. Для кого, если не для неё, он мог снять со своего сердца ржавый амбарный замок?
***
В узкую щель под плотно закрытой дверью спальни просочился запах и протиснулся перестук посуды, настолько непривычные для её квартиры, что они неясной тревогой пробрались в её сон, и Норин проснулась. В комнате было светло, в кровати — пусто. Джойс потянулась всем телом, разгоняя по уставшим мышцам тепло и легкую дрожь. В мыслях повис нетрезвый туман, в его сизых клочках запутались воспоминания о минувшей ночи. Норин пришлось несколько минут сосредоточено рассматривать потолок, чтобы собрать воедино разрозненные и оттого кажущиеся ненастоящими фрагменты: вечеринка в пабе, появившийся из ниоткуда Том Хиддлстон, его голос, её собственные слёзы, они вдвоем в этой самой постели. Джойс резко села и растерла ладонями разгоряченное ото сна лицо.
Три последних месяца она провела в безуспешных попытках свыкнуться с одной простой, но очень острой истиной: Том был ей только другом и при этом не настолько близким, как ей прежде казалось, — а последние несколько часов решительно перечеркивали этот паттерн. То, что Хиддлстон говорил ей на набережной, как целовал в такси и что нашептывал в кровати, шло вразрез с тем, какой этим летом была объективная реальность, но удивительно совпадало — и даже превосходило — с тем, о чем Джойс порой позволяла себе несмело мечтать. А ещё за время их тесной дружбы она выучила, что Том — патологический одиночка. За все три года их знакомства рядом с Хиддлстоном не возникало ни одной относительно постоянной, официально признанной девушки — включая проклятую Свифт, превратившую это лето в одно из худших в жизни Норин. И на одной стороне этого фона желание Тома построить с Джойс что-то большее, чем интрижка, и значительнее, чем дружба, было лестно особенным, волнующим, окрыляющим, с другой стороны — беспокоящим и тревожным. Она не знала, чего ждать от такого Хиддлстона, не представляла, каким он мог оказаться в длительных отношениях, а главное — сомневалась, что он и сам это представлял. Ей было немного боязно вставать с кровати и выходить из безопасной тишины своей спальни. В Мумбаи наутро после секса Том отчетливо пожалел об их близости, и теперь Норин боялась подобного исхода. Но понимала, что избежать этого, просто молча отсиживаясь в углу, не сможет, а потому выбралась из постели и, не стесняясь своей наготы, — вооружившись ей, как провокацией, как преграждающим отступление маневром — отправилась на кухню.