Она застала Тома нарезающим помидор и осторожно орудующим ножом так, чтобы тот не стучал по доске. На плите аппетитно потрескивали на сковородке колбаски, рядом с плитой стояла упаковка куриных яиц, шумел, закипая, чайник; Хиддлстон с подвернутыми к локтям рукавами и сосредоточено закушенной нижней губой не заметил появления Норин, и когда она заговорила, от неожиданности вздрогнул.
— Доброе утро, — сообщила о своем присутствии Джойс, и Том с улыбкой ей ответил:
— Очень доброе.
Его теплый взгляд прикоснулся к её обнаженным плечам, скользнул по груди, задержался на её ногах и снова поднялся к лицу. Он улыбался мягко и открыто, на щеках запали продолговатые мимические складки, а в уголках глаз рассыпался веер морщин.
— Ты лишил эту кухню девственности, — призналась Норин. — На ней ещё никто и никогда ничего не готовил.
Хиддлстон хохотнул и парировал:
— Надеюсь, ты не против, что именно я у твоей кухни первый.
— Нет. Ты лучшее, что с ней могло случиться, — весело ответила она, подошла к Тому, обняла его сзади и, уткнувшись лицом в ему в спину, добавила тихо: — Ты лучшее, что могло случиться со мной.
Она почувствовала, как его пальцы обвили её руку и подняли её, на тыльную сторону ладони опустилось несколько невесомых поцелуев, и это было красноречивее любых слов, интимнее всего, что пока между ними случалось. Вот так стоять, обнявшись за приготовлением общего завтрака, было бесценным. Норин прислушивалась к гулкому биению сердца Хиддлстона, прижималась к отзывающимся на движения рук мышцам широкой спины, вдыхала его древесно-мятный аромат. И её окутывало спокойствие. Она ещё не доверяла Тому всецело, — слишком свежей была причиненная им боль и слишком долго Норин приучала себя никому, особенно в их сфере, не доверять, слишком предательский урок ей преподнес Марко Манкузо и с самого детства слишком ненадежным и отстраненным был отец — но хотела раздвинуть границы своей веры. Пока они завтракали, она рассматривала Тома, пытаясь отыскать в нём что-то, чего не распознавала раньше — черты, эмоции, мимика, интонации — но к своей тихой радости обнаруживала перед собой того же Хиддлстона, которого знала. Он не надел маски напускного, излишнего обаяния, не искривлял своего привычного поведения, не порол какой-то нелепой романтической чуши — просто был собой, и Джойс это невероятно нравилось.
Они долго сидели, забывая о еде и взахлеб разговаривая, наверстывая всё упущенное за несколько проведенных друг без друга месяцев. Норин сварила кофе, Том вымыл посуду, они вместе отправились в душ, где под рассеянным потоком горячей воды занялись сексом, какое-то время, молча обнявшись, лежали поперек кровати, а затем Хиддлстон сказал:
— Через час мне нужно быть в аэропорту.
Норин спустилась с ним к подъездной дорожке, где уже ждало такси, и провалилась в его прощальные объятия, испытывая такую сильную горечь расставания, которой, казалось, не ощущала никогда прежде. С детства она привыкла к отъездам своим или близких, она едва перешагнула рубеж совершеннолетия, когда прямо из уюта родительского гнезда и камерности закрытого пансиона отправилась в неприветливую и суровую Африку, она всю сознательную жизнь проводила в разъездах или проводах, привыкла к разлукам и научилась воспринимать их с некоторой долей черствой отстраненности, но в это позднее утро среды, уткнувшись носом в горячую, пахнущую её гелем для душа шею Тома, она едва удерживала слёзы. Им предстояло разъехаться на несколько месяцев: Хиддлстону на съемки «Тора» в Австралию, ей самой — на долгое, изнуряющее пред-премьерное продвижение второго «Эффекта массы». С Марком Манкузо её не тяготили подобные продолжительные мировые туры, опоясывающие планету месяцами в дороге от Латинской Америки до Азии. Сейчас с Томом она обнаружила себя на краю пропасти, до краев заполненной тягучей смолой отчаяния, готовой в любой момент бесследно её поглотить.
— Я не хочу тебя отпускать, — глухо сказала она.
— И я не хочу уезжать, — ответил Том, прижимаясь губами к её волосам и поглаживая затылок. Непроизнесенной осталась им обоим известная истина: он должен был уехать. И он уехал. Поцеловав Норин на прощание, он сел в такси, махнул изнутри рукой, и кэб покатился вдоль заполнившегося дождевой водой канала к выезду со двора.
Джойс смотрела ему вслед и выудила из кармана сигареты. Она ввязывалась во что-то, чего не могла пока всецело осознать, но чему не могла — и, в первую очередь, не хотела — сопротивляться. Едва ли не впервые в жизни она была по-настоящему влюблена, и мужчина, который заполонил собой её сердце и голову, был ей по-настоящему добрым другом, а это было в новинку. Прежде она выдерживала между собой и партнером — тем же Марко, самым длительным и одновременно самым отдаленным от своего идеала опытом — дистанцию, находя это расстояние между ними необходимым. А теперь, ещё до фактического начала самих отношений Том был близок ей как никто другой; возможно, даже с сестрой Норин не бывала такой откровенной и беззащитно распахнутой. В конце концов, именно Хиддлстону она первому рассказала о предательстве Марко, именно его она захотела увидеть, именно в его присутствии искала утешение и успокоение, и в ничьем другом.
Норин сделала глубокую горькую затяжку и подняла лицо к небу — то нависло над Лондоном хмурым, серым одеялом, оно словно зеркалом отражало её настроение. Возвращаться в квартиру не хотелось, ведь там след Тома был слишком свежим: на кровати осталось валяться влажное полотенце, которым Норин сама растирала после душа его спину, на кухонном столе осталась его чашка недопитого остывшего кофе. Джойс поплотнее запахнула на себе куртку и, переминая между пальцев окурок, пошла прочь от дома. Она вышла на Гросвенор-Роуд, по мосту Челси неспешно пересекла Темзу, за ним свернула в желтеющую и неспешно опадающую чащу парка Баттерси. Она побрела вдоль мутного и плавного течения реки, мимо проходили молодые мамы, толкающие перед собой коляски, пробегали в наушниках и с бутылками воды наперевес спортсмены, нетерпеливо натягивали поводки и заигрывали с хозяевами собаки. Джойс любила этот парк, сюда она выходила на прогулки и пробежки, слонялась по нему, думая и медитируя, находила на его аллеях множество идей и ответов, но этим поздним утром, стремительно перетекающим в полдень, парк казался ей чужим и незнакомым — сегодня она не разделяла его спокойствия. Чай из любимого киоска рядом с открытой террасой показался обжигающе горячим и невкусным, ветер был пронизывающим и влажным, в голове пульсировала мигрень усталости. Обхватив картонный стаканчик ладонями, Норин направилась к выходу, намереваясь поискать отвлечение на загруженных улицах. Она проходила сквозь главные ворота, когда в кармане завибрировал мобильный телефон. На экране высветилось короткое входящее сообщение от «Том Хиддлстон»:
«Я уже безумно по тебе соскучился»
Комментарий к Глава 12.
*Эль Греко — испанский живописец, скульптор и архитектор греческого происхождения, жил и творил в конце XVI и начале XVII веков; одной из фирменных особенностей его картин является тонкая, почти неестественная удлиненность лиц, тел и конечностей.
========== Глава 13. ==========
♪ I never would’ve believed you
If three years ago you told me
I’d be here…
But here I am
Next to you ♪
Miley Cyrus — Malibu