Пятница, 4 ноября 2016 года
Малибу, Калифорния
Солнце скатывалось к вершинам холмов, отбрасывая на волнующийся океан косые вечерние лучи тепла. Волны шумно и пенисто набегали на песчаный берег, воздух был пропитан солёной влагой и по-калифорнийски теплой осенней негой. Том сидел на открытой террасе в приятном волнительном ожидании. Он поправил рубашку, заткнув выбившуюся из-под пояса ткань обратно в брюки, стряхнул с лацканов пиджака невидимые пылинки, одернул рукава рубашки и проверил прочность скрепления запонок. Сегодня им с Норин предстояло свидание, о котором ей пока не должно было быть известно, и которое можно было формально считать их первым — с зажженной на столе свечой, бьющейся неспокойным огоньком в прозрачной лампадке, с букетом цветов и с панорамным видом на бурлящий Тихий океан.
Тому хотелось приятно удивить Норин. Они не виделись с конца сентября, и предполагалось, что не встретились бы ещё до зимы, но между окончанием съемок «Тора» и началом продвижения сериала «Ночной администратор» у него было несколько свободных недель. Летом он планировал посвятить их долгожданному отпуску, но сейчас хотел разделить их с Джойс. Первой точкой пересечения их маршрутов оказался Лос-Анджелес. Сюда Хиддлстон прилетел, после того, как Венди и Джошуа сдали ему рабочий график Норин, а публицист, Бетти, согласилась подстроить ужин в заранее выбранном ресторане. Отсюда следующие две недели Том намеревался сопровождать Джойс в её пресс-туре, вылавливать из каждого её рабочего дня свободные мгновения для них двоих, засыпать и просыпаться с ней, приносить ей завтрак и встречать для ужина поздними вечерами. Весь месяц он жил ожиданием предстоящих двух недель, мечтами об их встрече, и вот теперь с какой-то ребяческой наивностью волновался.
Октябрь тянулся мучительно долго и одновременно как-то сладостно в их непрекращающемся, голодном друг по другу общении с Норин. Они постоянно созванивались и жадно переписывались, Том не выпускал телефона из рук на гриме, сверялся с ним между дублями, укладывал его рядом с собой на подушку. Мобильный превратился в небольшое материальное воплощение присутствия Джойс в его жизни. И это делало его счастливым. Он испытывал то же юношеское волнение, тот же сладкий трепет, ту же легкую, нетрезвую растерянность, какие нечасто испытывал с женщинами, и которые в последний — и в первый за очень долгое время — раз возникали вначале их общения с Норин ещё весной 2014-го.
Он сидел за сервированным для двоих столом, разглядывал узоры в набегающей на пляж пенящейся воде, наблюдал за другими посетителями ресторана и не находил своим рукам места. Головой он понимал, что дорог для Джойс и очевидно ей симпатичен, но иррационально беспокоился и тревожно косился на свои наручные часы, опасаясь, что она не придет. Но она пришла. В оговоренное время официант вывел Бетти и следующую за ней Норин из главного зала ресторана на террасу, и стоило Хиддлстону рассмотреть её тонкую фигуру в черном тесно подогнанном платье, стоило ему перехватить её янтарный взгляд, стоило увидеть, какая искренне удивленная и радостная на её лице отразилась улыбка, и все переживания исчезли. Присутствие Джойс отдалось в нём приятной вибрацией, её голос — не искаженный мобильной связью и бесконечным расстоянием, а близкий, чистый, звонкий — затекал в его голову сладким сиропом, её запах обволакивал уютом, прикосновения пробирались теплом под кожу, её поцелуй опьянил.
Бетти тактично незаметно ретировалась, Том и Норин остались вдвоем. Они сделали заказ, официант разлил в их бокалы вино, и повисла пауза, в которой он пытался понять природу их молчания и осознать, стоило ли его нарушать, а она, склонив голову набок, подперев рукой острый подбородок и задумчиво подталкивая языком вздернутую верхнюю губу, разглядывала его. Том потянулся к ней через стол и обхватил её пальцы, придерживающие бокал, и Джойс улыбнулась этому движению. Пока они неспешно ели, день скатился за горизонт, ярко вспыхнули и постепенно померкли алые мазки заката, небо потемнело и замерцало россыпью высоких, едва различимых в смоге звезд; за соседними столиками сменялись люди, ветер усиливался и утихал, а они всё всматривались друг в друга и молчали.
— Ты другой, — наконец произнесла Норин, когда на десерт им подали шоколадное суфле и вместо вина принесли ароматный кофе.
— Другой?
— Не такой, как все, — пояснила Джойс. — Ты замечательный, Том. Ничего впустую не обещаешь, но всё делаешь; приезжаешь, если хочешь увидеть, находишь слова, когда хочешь, чтобы тебя услышали.
Она сделала короткий глоток, довольно прищурившись, посмаковала кофе, и добавила:
— Если бы я не знала твоих демонов, то отказалась бы верить в твою реальность — уж слишком ты идеален.
Том вскинул брови и неуютно поежился. Ему хорошо были известны и его худшие недостатки, — излишний снобизм, порой совершенно хищная беспринципность — и то, что Норин была с ними знакома, но выносить это на обсуждение сейчас не хотел. Её слова действовали на него как морозный пробуждающий душ, диссонанс между ласкающей мягкостью её взгляда и безжалостной хлесткостью реплик тревожили, неспокойно царапали между ребер.
— К чему ты ведешь, Джойс? — спросил он, силой удерживая голос ровным.
— К тому, Хиддлстон, что я вижу тебя исключительно трезво. И тебя настоящего, целостного — со всем хорошим и со всем плохим — люблю.
Сердце на долю секунды замерло в груди, затем выпрыгнуло в горло и там бешено заколотилось, не давая вздохнуть или произнести хоть звук. Его первой реакцией оказался привычный, рефлекторный страх. Это слово — люблю — всегда прежде означало проблематичные осложнения, этого слова Том избегал, довольно давно не произнося его в контексте своих взаимоотношений с женщинами, и предпочитая не слышать его в свой адрес. Но признание Норин было облегчением. Она, предпочитающая длинные платья с обнаженной спиной на красных дорожках и потертые джинсы с кедами на прогулках, с теми же каштановыми волосами, носом с горбинкой и тонкой шеей, любила его. И это было прекрасно. Том улыбнулся, подхватился с места, нетерпеливо сталкивая с колен накрахмаленную салфетку, шагнул к Норин и сгреб её в объятия. Он не смог выдавить из себя ни слова, — трепещущее поперек горла сердце сдавило связки, лишая его голоса — но красноречиво крепко поцеловал. Он надеялся, что его губы смогут дать исчерпывающий ответ, очевидно проявить взаимность чувств. И к его радости, Норин всё поняла. Не прерывая поцелуя, она улыбнулась.
Холмы проступали черными неподвижными волнами на фоне вздернутого отражением огней Лос-Анджелеса неба, светились окна выстроившегося вдоль берега частокола элитных особняков и дорогих отелей, между ними и набегающими волнами оставалась узкая полоска мокрого песка, по которому Том и Норин, обнявшись, брели босиком. Всё было как прежде: они разговаривали, не умолкая, перепрыгивая с темы на тему, весело споря, заключая шуточные пари, невесомо толкаясь локтями и заливисто смеясь; на её плечах повис его пиджак, она несла свои модельные туфли, подхватив их за тонкие каблуки, он расслабленно подвернул рукава рубашки и прочесывал пальцами её порхающие на ветру волосы. Так они добрели до пирса и в массивной каменной насыпи рядом с ним сели на глыбе, испаряющей накопленное солнечное тепло. Днём здесь бы их окружили папарацци со своими беспардонно вездесущими камерами, ночью же пляж уединенно пустовал. Обычно Том предпочитал приватность, потому что не хотел предавать огласке ни одну из своих кратковременных — часто однодневных — интрижек в виду их незначительности. Сейчас он стремился уберечь их с Норин в тайне, потому что происходящее между ними было настолько сокровенным и трепетным, что наглое вмешательство посторонних могло нарушить этот уютный покой. Хиддлстону наименьше хотелось, чтобы Джойс каким-либо образом оказалась задетой волной грязи, колышущейся вокруг его собственного имени из-за его показушного романа с Тейлор Свифт. А ещё — стоило всё же вызвать самого себя на строгий суд и честно признать вину — Том не хотел давать повода для новых публичных обвинений его в подлости, корыстности и паразитизме на чужой славе. Но что более важно, он боялся, что у Норин могли бы возникнуть сомнения в его искренности, родиться подозрения, что он её использует.
— Давай пока не будем никому о нас говорить, — тихо предложил он, мягко сминая в своих руках её холодные пальцы. Джойс повернулась к нему, и её глаза, в темноте сгустившиеся до непроглядно карих, весело встретили его настороженный взгляд. Она едва заметно кивнула, и в спокойствие этого короткого наклона головы красноречиво считывалось всё то, что Хиддлстон всегда знал, но что во вскипевшем беспокойстве вдруг забыл: Норин никогда не выставляла личную жизнь напоказ, были то её родные, друзья или миллиардер-итальянец. Она избегала публично обсуждать их с Томом дружбу и, очевидно, намеревалась так же упорно прятать за кадром их роман.