— Том? — тихо позвала Норин, и он, не отрывая взгляда от сценария, отозвался хриплым:
— Угу?
— Пообещай мне, что никогда мне не соврешь и не предашь, — она услышала, как зашелестели отложенные страницы, и почувствовала, как под её затылком напряглись мышцы пресса. — Пообещай, что скажешь мне правду, какой бы грязной, болезненной, подлой она ни была. Я очень многое смогу тебе простить, Том, непозволительно многое. Но никогда не прощу лжи.
Хиддлстон резко сел, и голова Норин по инерции скатилась ему на ноги.
— Джойс, посмотри на меня очень внимательно и послушай, — твердо отчеканивая каждое слово, произнёс он. Она послушно заглянула в его нависшее над ней лицо. Высокий лоб с напряженно взбугрившейся у виска веной, нахмуренные низкие брови, запавшие на переносице глубокие складки, плотно поджатые губы, отчего зловеще заострились скулы и щеки располосовали продолговатые тени. Глаза смотрели остро, в них штормили зелено-синие грозные воды, в уголках веером запали морщины, превращающие взгляд в пристальный прищур. — Послушай и запомни, потому что я не стану повторять это часто, но это не будет означать, что что-то изменилось. Я тебя люблю. И эта любовь к тебе — самое важное, самое ценное в моей жизни. Во имя её, во благо её взаимности я сделаю всё даже невозможное. Единственное, что имеет значение, это счастье. И моё счастье неотделимо от твоего, понимаешь?
========== Глава 14. ==========
Воскресенье, 27 августа 2017 года
Нью-Йорк
Помещение было просторным, светлым, с высокими окнами и голыми стенами, заполненным монотонным гулом вентиляторов и очень жарким. Том рефлекторно протер пальцами висок, подхватывая пот, норовящий просочиться сквозь волосы, и сразу у его лба возникла бумажная салфетка, а следом за ней запыленная пудрой кисть. Хиддлстон опустил взгляд на подступившую к нему визажистку и коротко бросил:
— Извините.
Съемка для американского «GQ»* проходила, вероятно, в самый знойный день лета, а на Тома напялили костюм-тройку из плотного коричневого твида и туго подвязали накрахмаленный воротник шерстяным галстуком. Он жадно покосился на Люка. Тот развалился на раскладном стуле, сквозь бликующие очки хмурился в экран планшета и потягивал из гремящего льдом стакана колу. У Хиддлстона весьма редко возникало желание отлынивать от работы, но этот изнуряюще жаркий полдень был из тех исключений, когда интервью и фотосъемке Том безо всяких угрызений предпочел бы свой кондиционируемый номер в гостинице с двумя аппетитными чизбургерами и полулитровой холодной колой на обед.
— Ну что, всё готово! — хлопнув в ладоши и оглянувшись на разбредшуюся по залу команду, громко объявила редактор. — Начинаем?
На тканевом белом фоне, подвешенном на высоких штангах креплений и развернутым на пол, стоял высокий металлический табурет. Тома пригласили сесть на него, пока не обращать внимания на нацелившийся в него выпуклый глаз объектива и отвечать на вопросы короткого ознакомительного квиза. Редактор — молодая девушка с пышной копной кучерявых светлых волос и повисшей на горловине футболки парой солнцезащитных очков — заглянула в сложенный вдвое листок в своей руке.
— Начнем с простого, — сказала она. — Чай или кофе?
— Кофе.
— Футболка или рубашка?
Фотоаппарат оживал затяжной серией щелчков, яркой вспышкой загоралось отраженное зеркальными экранами освещение, Том безотчетно потянулся к узлу галстука и, почти обхватив его пальцами, чтобы ослабить, одернул себя и опустил руку.
— Зависит от ситуации, — ответил он и облизнул губы. — Скорее всего, рубашка.
— Кошки или собаки?
— И те, и другие. Люблю всех животных одинаково. Когда я рос, у нас было много кошек. Но сейчас живу с собакой — спаниель по кличке Бобби, замечательный малый.
— Силовые тренировки или пробежки?
— Пробежки.
— «Звездные войны» или «Стартрек»?
— Ну… — Том задумался. Он не мог отнести себя к настоящим фанатам ни одной из легендарных серий, но эпизоды каждой из них в детстве захватывали его воображение, а во взрослой жизни пробуждали лишь около профессиональный интерес. У него не было очевидного фаворита, а потому, протерев подбородок, он повторил безразличным эхо: — «Звездные войны».
— Джаз, рок или диско?
— Выбор зависит от настроения, обстановки и компании.
— Блондинки или брюнетки?
Хиддлстон коротко смущенно хохотнул и покосился на публициста. Люк отвлекся от планшета и поверх очков встретил этот взгляд. Ещё зимой они провели несколько долгих часов в гостиной Тома за проведением непреодолимых границ между доступным для посягательств прессы и общественности и закрытым, разрешенным только для вовлеченных родных, друзей и близких. Тогда — и ещё довольно долгое время после — Норин Джойс находилась в черте сугубо личного. На все вопросы о делах любовных Том систематически отвечал, что, если в этой сфере его жизни произойдут какие-то перемены в сторону продолжительного и чего-то потенциально серьёзного, он сам будет первым, кто об этом заявит. Джойс в своих интервью ему вторила: она одинока, никакого постоянного спутника, полное затишье. Но порой за ужином в ресторане или на парковке кинотеатра или на вечерней набережной Темзы они позволяли себе объятия и поцелуи, и у этих неосторожных и недвусмысленных проявлений были свидетели. А так, в прессе и Интернете с умеренной интенсивностью циркулировали слухи. В разного калибра таблоидах периодически возникали статьи вроде «Женщины, с которыми встречался Том Хиддлстон», «На кого оскароносная Норин Джойс променяла итальянского банкира?» или «Друзья с привилегиями». В начале месяца британский «Сан» раздобыл сделанные кем-то на обычный телефон, а потому довольно размытые и некачественные фотографии, на которых, впрочем, не узнать Тома было невозможно.
Ранним утром одного из нескольких выпавших им вдвоем в Англии дней Норин и Хиддлстон вышли на совместную пробежку, которую весьма по-лондонски прервал внезапный ливень. Наперегонки с безжалостными потоками воды, не вовремя мигающими красным светофорами и потоками торопящихся на работу и выстреливающих открывающимися зонтами прохожих они добрались до станции метро Клэпхем-Норт. И там, на узкой платформе, втиснутой в сквозняк между двумя колеями, обнявшись, чтобы согреть друг друга в промокшей одежде, они ждали поезда, сворачивающего на синюю ветку до Пимлико. Джойс натянула на голову капюшон своей тонкой ветровки и, обвив Тома руками, сперто дышала ему в шею. Хиддлстон прильнул губами к её горячему влажному лбу и неотрывно следил за сменяющимися на табло маршрутами прибывающих поездов. Именно тогда кто-то из пассажиров и сделал серию из взявшихся рябью из-за сильного приближения снимков, на которых — впрочем, достаточно четко для узнавания самого Тома — они стояли у желтой ограничительной линии в самом конце перрона, обнявшись. Хиддлстон в любимой спортивной футболке, когда-то подаренной ему в качестве банального сувенира студией «Леджендари», шортах и самых удобных для бега черных «Найки»; и Джойс в темных леггинсах, в ярких «Адидас» на мягкой белой подошве и широкой серой ветровке, повисшей на ней брезентовым куполом и надежно спрятавшей в глубоком капюшоне её лицо. Миниатюру фотографии поместили на обложку журнала уже спустя два дня после дождливого утра и сопроводили её заголовком: «От публичности с Тейлор Свифт до таинственной спортсменки. Кого скрывает Том Хиддлстон?»