Других потенциальных проектов не было. БиБиСи как-то невнятно покачивались в сторону второго сезона «Ночного администратора», но эти разговоры велись в праздном порядке за чашкой кофе как-то между делом. До Тома доходили отголоски размышлений над продолжением «Конга», в котором ему, если и могло что-то достаться, то эпизодическая роль воспоминаний главного героя о своей неспокойной молодости, но ничего конкретного. «Марвел» пересчитывали первые кассовые сборы новых «Мстителей» и пока не торопились выделять из полученной суммы бюджет на продолжение. Наступило давно предрекаемое Кристианом мертвенное затишье. В феврале Тому исполнилось всего тридцать семь, и он не был готов так рано оказаться на актёрской пенсии, забытым и не востребованным. А что более важно, сегодня ему предстояло жениться на Норин Джойс, и создавать свою семью безработным и растерянным Тому не нравилось.
Ему вспомнился разговор с отцом, и Хиддлстон вдруг раздраженно ускорил шаг, словно мог от этого убежать. Ещё осенью он сам позвонил отцу, чтобы сообщить о том, что обручился с Норин, и вместо поздравления или его обычного сухого «Я тебя услышал», натолкнулся на вопрос:
— Ты наконец уходишь из актёрства?
Том выдержал паузу непонимания взаимосвязи, и отец, не получив ответа, заполнил её:
— У меня есть контакт с кое-кем в Кембридже, тебе бы нашли ставку преподавателя… скажем, на отделении классической филологии.
— Пап, к чему это?
— Ох, Томас, не огорчай меня. Ты ведь не можешь продолжать перебиваться игрой, если собираешься вступить в брак и взять на себя ответственность за детей, которые в нём появятся. Ты ведь никогда не был глупым мальчиком. Упрямым — да, но не глупым.
Хиддлстон тогда едва сдержался, чтобы не выпалить в ответ, что отец, несмотря на свою успешность в фармакологической промышленности, никогда не был хорошим отцом, и уж тем более не состоялся хорошим мужем, и чтобы не бросить трубку. Теперь, прокручивая в голове тот телефонный разговор, Том до судороги в челюсти сжимал зубы и бежал так быстро и порывисто, что у него сбилось дыхание и в легких начало болезненно жечь. Он заставил себя замедлиться.
Тротуар узкой полосой асфальта тянулся между густой зеленью и дорогой, на которой отсутствовала разметка. В сочной весенней траве оседала роса, вдалеке над холмистым горизонтом расползалось пятно восходящего солнечного света, откуда-то доносился хриплый крик петуха. Том бежал вдоль улиц Бридпорта, где по одну сторону раскидывались клочки леса или вспаханные поля, а по другую отдаленно друг от друга стояли старые домики с побеленными неровными стенами, низкими небольшими окнами, и покатыми, лишенными всяких острых углов соломенными крышами — настоящая тихая английская классика. Во дворах домов расцветали клумбы и фруктовые деревья, по каменным стенам ползли вьющиеся ветви плюща, на выстриженных газонах толпились крохотные керамические гномы.
Где-то в похожем месте — лишенном суматохи, шума, гари, посторонних глаз — Том хотел купить для них с Норин дом. Недалеко от Лондона, но за его тесно населенной чертой. Возможно, на юге, в одном из крохотных городков на побережье Ла-Манша, где на десятки миль вокруг никого не будет — только поля, дикие пляжи, леса, бликующая солнечным светом водная гладь. Ему виделся дом со старым большим камином, дощатым полом, глубокой ванной на изогнутых чугунных ножках у окна, выходящего на сказочный пейзаж, с кованной винтовой лестницей, ведущей на чердак, где они могли бы устроить библиотеку и поставить свои рабочие столы, а во дворе росли бы ягодные кусты. Чтобы подъездная дорожка усыпана щебнем, а кухня выложена изразцами. Сколько мог стоить такой домик в глуши? Миллион, полтора миллиона фунтов? Том мог себе позволить купить его сразу, как только увидит и влюбится. Это успокаивало, избавляло от порой возникающего из ниоткуда, подкрепляемого всплывающими в памяти словами отца ощущения собственной ужасной материальной несостоятельности. Он мог обеспечить свою семью сейчас, и он был уверен, что сможет достаточно зарабатывать потом.
Эту уверенность в него вселяла Норин. Иногда Тома врасплох заставал продиктованный собственным опытом страх того, что он будет завидовать Джойс, что контраст между её востребованностью и его застоем начертит трещину между ними, которую время превратит в бездонный непреодолимый разлом. Подобное с Томом уже случалось, пусть и наоборот — он был успешнее, а Сюзанна Филдинг очень раздражалась, когда не могла воспользоваться этим в свою выгоду. И сейчас к Хиддлстону порой подкрадывалась холодная вязкая ртуть подозрений: а что, если он не справится с этим затишьем в работе, что, если превратится в подкармливаемую собственной супругой обузу, что, если потянет её за собой на дно? Но Джойс окутывала его таким обожанием, таким неподдельным восхищением его талантом, такой любовью к его работам, что приходило понимание — это лишь временные трудности. Он уже проходил через куда более страшную, голодную, безнадежную безработицу, выбрался и допрыгнул довольно высоко, пусть и не достиг пока той планки, которую ставил. И всё сменилось на лучшее лишь потому что он был достаточно упрямым, а не потому что радикально изменился, приобрел доселе неведомое ему мастерство или под кого-то прогнулся. То был всего лишь период его жизни, теперь, с тридцатисемилетия кажущийся незначительной его частью. И это тоже был кратковременный промежуток, наступивший не из-за того, что Том лишился таланта или перешел кому-то дорогу, а лишь потому что спады и подъемы чередуются с определенной частотой. Объективно Норин сейчас была известнее, богаче, нужнее в индустрии, но это не отбирало у Хиддлстона его место в кинематографе. Норин не проявляла к нему снисходительности или жалости, она принимала его за равного и даже превозносила над собой, считая его более одаренным, искусным, профессиональным. Эта её заискивающая ласковость переполняла Тома уверенностью в себе и трепетным восторгом — если такая актриса, как Норин, считала его талантливым, если такая женщина, как она, находила его достойным её любви, то он и в самом деле был кем-то значительно лучше, чем порой о себе думал.
Хиддлстон вбежал в центр городка, у ратуши свернул к морю, трусцой пробежался мимо закрытых в столь ранний час магазинчиков с не зарешеченными витринами и старомодными вывесками, мимо башни и витражей англиканской церкви и раскинувшегося вокруг неё старого кладбища с покосившимися надгробными плитами и кельтскими крестами. Он снова оказался в умиротворенно спящем жилом районе, где тесно сжавшиеся в ряд дома постепенно отодвигались друг от друга, пробежал мимо густо пахнущей солодом пивоварни, следуя указателю пешеходного маршрута свернул на тропу вдоль старой железнодорожной колеи и так добрался до песчаных дюн пляжа. Здесь, сбежав к спокойной в полном штиле воде, он наконец остановился.