Лучше бы меня избили, лучше бы сделали больно физически, но не так, не морально. Я лучше буду ходить с синяками и гематомами, с опухшим от избиений лицом, но не захочу повторения этих кошмарных событий, потрясающих мою шаткую психику, которую Васко старательно топчет массивными ботинками, смешивая в пылью и грязью.
Унижена, растоптана, перестала чувствовать себя полноценной личностью. Теперь я - существо, лишившееся гордости, имеющее в сухом остатке лишь худощавую оболочку, без красивых форм, как у других девушек, которых поистине любят, ценят, за которыми ухаживают. Я лишь пробник женщины, ничто по сравнению с девушками из мафии, и это осознание разъедает внутренности, убивает изнутри. Остатки хорошей самооценки стёрлись ещё вчера, когда мокрые губы незнакомых мне мужчин с особым упоением касались моего тела.
— Уходим, — скомандовал Васко и подчинённые ушли, таща за собой потерявшего сознание соратника.
Я спешно подняла с пола футблку Рэниро, единственный элемент одежды, который не забрал с собой этот извращенец. Усевшись в уже излюбленном углу, уткнулась лицом в ладони, пытаясь не впасть в состояние истерики, несмотря на слезы, щекочащие уголки глаз.
— Джозетта, прости. — Рэниро сел на корточки около меня, заправил прядь моих намокших от слез темных волос за ухо, — Я не смотрел на твоё тело, честно, снимал бельё с закрытыми глазами. Ты мне веришь?
Судорожно покачала головой, сильнее поджимая к груди ноги и стискивая их между собой, будто боялась, что Рэниро тоже начнет лапать меня или пялиться на то, что доступно его глазам. Хотя мозгом понимала, что он не тронет меня, наоборот, хочет защитить. Оледеневшее сердце согрелось, когда Рэниро ударил одного из подчинённых Васко, чтобы помочь мне, оградить от этих коршунов, видящих беззащитное существо и собирающихся сожрать его с потрахами.
Меня мутило, но в желудке ничего не осталось, я не ела уже второй день, потому что вчера с утра не смогла перехватить ничего на завтрак из-за спешки отца.
Ненависть к себе, как паразит, распространялась по каждому сантиметру тела, уже не осталось свободных участков, каждый заполнился отвращением, отторжением собственного «я». Думалось прервать жизнь именно сейчас, в этот момент, но мне не позволил бы Рэниро, так что остаётся только терпеливо ждать, пока он уснет, чтобы удалось сделать все без его ведома.
Я сломалась, разбилась на множество осколков, как хрупкая ваза, и собрать их воедино не выходит, у меня не осталось сил пытаться, тот проворливый лучик надежды выскользнул из рук, как только Васко сделал мои обнаженные фотографии.
— Джо, не молчи, скажи хоть слово, — вырвал меня из раздумий, его рука медленно переместилась на мою щеку, и несмотря на его грубый нрав, гладил он меня достаточно нежно. Только не нужна была мне эта нежность, она стала противна, как и любые прикосновения других людей, хотя Рэниро не сделал ничего плохого, он только осокрблял меня.
— Ты не виноват ни в чём, — выдавила из себя, одновременно с этим хватая ртом воздух, в котором так сильно нуждаюсь сейчас.
— Если тебе плохо сейчас, ты скажи мне, не храни всё в себе, выговорись, — попытался убедить, но я была непреклонна.
Все было ясно, слишком прозрачно, он - мой ярый ненавистник, помогает мне только из жалости, и то заставляет себя это делать, скрипя зубами.
Мне не нужен Рэниро, не нужна его поддержка, не нужны эти фальшивые слова, которыми он пытается меня успокоить, делая вид, что у него нет ко мне неприязни. Каждый человек в моем окружении так или иначе меня недолюбливает, и я свыклась с этой мыслью, не хочу терпеть этот фарс под соусом хороших намерений, мне хочется правды, несмотря на ее отличие от лжи со сладким привкусом.
Даже сомнения в искренности Анджело подкрались ко мне, доверие к людям испарилось, и я стала сомневаться абсолютно во всех людях, которые когда-либо совершали добрые поступки по отношению ко мне.