— Хватит, Рэниро. Всё хорошо, правда, не надо, — проговорила сквозь слезы, убирая его руку от себя.
Мужчина послушно отстранился, отошёл, и я облокотилась виском о холодную стену, дрожаще вздыхая.
Мы долго сидели в молчании, оно стало перерастать в мое собственное напряжение, ставшее осязаемым. Рэниро не сказал ни слова, но периодически поглядывал на меня, будто прочитал мои мысли и боялся, что я действительно что-то сделаю с собой. Даже если и сделаю, то какое ему дело? Пусть порадуется, ведь наконец человек, которого он так ненавидит, умрет в собственных, душевных муках. Пусть отметит мою смерть вместе с Вито, станцует на костях. Они вдвоем стали бы отличными друзьями, сплотившись на почве нелюбви ко мне.
Я просидела так по ощущениям несколько часов, пялясь в одну точку, как умалишённая, хотя не могу сказать, действительно ли нахожусь в здравом уме. Рэниро заснул, иногда шипя от боли, пронзающей его тело. Я наконец решила, что пора действовать.
Подползла к осколкам фотоаппарата, нашла острую деталь, способную пронзить мою кожу. Забравшись в дальний угол, вжалась в него, пытаясь справиться с проклятой дрожью, мешающей сделать задуманное.
Деталь пронзилась под кожу на запястье, я закусила губу, стараясь не завопить от боли, распространяющейся по руке. Один большой порез закровоточоил, болезненно защипал и стал отдавать мучительной пульсацией.
Ещё один надрез, и уже более глубокий, я негромко ахнула, не отнимая острия от запястья. Откинула голову назад, стискивая зубы до скрипа, и молясь про себя, чтобы моих завываний не услышал Рэниро.
Время шло, в глазах запрыгали долгожданные мошки, кровь стекала по локтю, черные точки, пока я свернулась калачиком в углу, смиренно ожидая своей кончины. Не была уверенна, что сделала это правильно, но желание уйти из жизни перевалило здравый смысл, оставив место откровенному безумию, диктующему свои правила моему разуму.
Закрыла глаза, начиная мысленный отсчёт до потери сознания, и одновременно с этим прокручивала самые счастливые воспоминания, которые могла бы пересчитать по пальцам, потому что мои родители поставили для себя на первое место извращённые удовольствия, а не желания собственных детей. Мое детство не было счастливым, я его даже толком не помню, потому что большинство серых дней, проведенные в комнате, растворились в сознании. Дни иногда разбавлялись руганью с Вито или вспышками гнева отца, но я по понятным причинам не могу назвать это радостно воспоминаниями.
Не помню, на какой цифре остановилась, когда разум помутнел, и опьяняющая мания спать победила мою борьбу к жизни, которая почти исчезла под натиском Васко вместе с его соратниками.
Кто-то с особым рвением кричал мое имя, пытаясь разбудить, но я настойчиво игнорировала, бежала к этой тьме, отчаянно пытаясь вырваться из жизненных оков.
А затем, громкие удары по двери, топот чьих-то ног и раздражающий рецепторы запах, заставивший меня поморщиться и раскрыть глаза. Я плохо слышала происходящее, уже и не вспомню, что конкретно происходило тогда.
— Ну наконец-то. Какого хрена, девочка? — Расплывчатый образ Васко мелькал перед глазами, пока я щурилась, пытаясь сфокусировать взгляд.
Ещё один силуэт опустился передо мной, мое лицо обхватили мозолистыми ладонями, и в этом человеке я разглядела Рэниро, обеспокоенно рассматривающего меня и пытающегося вытянуть из пересохшего рта хотя бы слово. Крайний раз я пила воду вчера, и могла бы прямо сейчас убить кого-нибудь, чтобы сделать малейший глоток, который смог бы убить эту пустыню, образовавшуюся у меня во рту.
Как по щелчку пальцев, к губам поднесли стакан с какой-то жидкостью, и победив свою гордость, я стала жадно пить, обхватывая дрожащими пальцами стакан. Рэниро выдохнул, едва сдерживая улыбку...радости? Может, боялся сойти с ума, находясь в давящих стенах этого подвала, будучи наедине с собой? Думаю, что так и есть. Будь с нами ещё кто-то, он бы даже не стал пытаться меня спасти, пустил бы всё на самотёк.
Убедившись, что я очнулась, Васко ушел, оставляя нас с Рэниро наедине. Мужчина долго всматривался в мое лицо, будто не был уверен, что всё происходящее является реальностью, а не плодом больной фантазии, поддающейся безумию от заточения.
Не сказав и слова, оторвал кусок ткани от своих брюк, а затем взял мое израненное запястье в свои руки и плотно перевязал, чтобы какая-нибудь зараза не попала на рану.
— Прости, Джо, но ты такая дура, — сказал, крепко завязывая ткань на узел.
— А ты мудак, — откинув голову назад, устало выдохнула. Не было сил спорить с ним, хотя он очевидно хотел вытянуть из меня ругательства.