Во мне возникли противоречивые чувства: с одной стороны я была безумно рада, что наконец смою с себя хотя бы видимую для чужих глаз грязь, буду чистой телом, но с другой стороны, нахальные руки Васко без стеснения исследовали мою грудь, талию, даже задницу, и я ничего не смогла сделать, моему сопротивлению вмиг последует наказание, гораздо более страшное, чем простые касания, пусть и до дрожи неприятные.
Осознала страшное: сопротивление покинуло меня, разум просто смирился, что теперь будет так, как сейчас, что мне никуда не деться от этих проворливых рук, они будут на мне всегда, и следы от них останутся на всю оставшуюся жизнь, хотя я не до конца теперь уверенна, что она будет долгой.
Горячая вода обжигала тело, но она была меньшей из проблем, и я даже не считала ее таковой, потому что чувствовала редкостное удовольствие от того, как кипяток шпарил участки кожи.
Раны от порезов болезненно заныли, но они ни за что не сравнятся с той болью, что засела глубоко внутри, закрепилась где-то в сознании.
Васко нанес шампунь на мои влажные волосы, медленно массировал голову, не отрывая взгляда от вздымающейся груди, покрытой засосами от вчерашних развлечений его дружков. На тело он нанес мужской гель для душа, потому что других в арсенале не было, и почему-то этот запах стал для меня своеобразным триггером, хотя был довольно приятным. Опять же, нарочито долго останавливался в тех местах, где было неприятнее всего. Благо, он не стал брить меня, позабыв об этом. Иначе, клянусь, попыталась бы вскрыть вены этим же лезвием.
Закончив меня мыть, Васко старательно вытер подрагивающее тело махровым, воздушно белым полотенцем, подолгу останавливаясь на всё тех же груди и заднице. Похотливый урод, я искренне удивлена, насколько сильно он зациклен на сексе, неужели других забот в жизни нету?
Как только испанец закончил, охранник снова заковал меня в наручники, и вывел из комнаты, мы поднялись по закругленной лестнице, а затем долго шли по коридору, освещенному настенными лампами.
Зашли в комнату, похожую на спальню, ведь посередине стояла громадная кровать на которую свисал нежно голубой валдахин. На мягком ложе валялись множество косметики, принадлежностей для волос, одежды.
Две женщины уже ждали меня, в их глазах не было ни капли сочувствия, даже малейшего интереса к девушке, попавшей в плен. Равнодушие пугало, а ещё поражало отсутствие эмпатии и женской солидарности, хотя я не знала наверняка, может их тоже запугали, как и меня.
Кажется, они были испанками, судя по смуглой коже и достаточно высокому росту у обеих.
Меня посадили на стул, одна девушка принялась сушить мои волосы, вторая наклонилась, чтобы нанести на лицо какой-то крем, а затем тональник и остальные косметические средства, которых в арсенале было множество. Я не привыкла к большому количеству косметики, ограничивалась тушью и блеском для губ, изредка пользовалась тенями. Всегда хотела уметь краситься, но мне особо не позволяли этого делать, потому что отец считал, что натуральная красота бесценна.
В процессе я перебирала варианты, к чему же все эти приготовления, и в голове возникла страшная мысль, что меня хотят продать кому-то в рабство, и как можно дороже.
Равнодушное состояние к происходящему расплылось при пугающей догадке, на замену ему пришла очередная паника, я впилась погрызанными ногтями в ногу, стараясь не выдать пылающий страх, но думаю, меня выдавали бегающие по комнате и лицам присутствующих здесь глаза. Я даже не могла попросить о помощи, охранник никуда не ушел, заранее предугадав мои возможные попытки сбежать наперед.
Заплакать тоже не могла, несмотря на ненависть ко всем этим людям, боялась испортить макияж, над которым старательно колдовала женщина. Да, настолько иронично, что всё ещё пытаюсь ценить труд тех людей, у которых нахожусь в плену.
Мои волосы высушили, сделали низкую гульку и брызнули лака, чтобы прическа держалась дольше. Приклеили ресницы, нарисовали длинные стрелки, которые всю жизнь у меня не выходило ровно нарисовать, несмотря на бесконечные попытки и множество просмотренных журналов с макияжами. Нанесли коричневые и матовые тени. В заключение накрасили губы ярко-красной помадой, и я заранее поняла, насколько вульгарно теперь выгляжу.
Последним штрихом оказался такого же цвета, как и помада, красный цветок, который закрепили в мою прическу.
Нарядили меня в платье, облегающее корсажем вверх, с многослойной черной юбкой.
Перед этим надели нижнее белье, ярко-красного цвета, непривычного для меня, потому что внимание я не любила привлекать, поэтому старалась всегда выбирать более тусклые оттенки в одежде, чтобы сливаться с толпой, быть незамеченной среди других людей.