- Дай Бог, чтобы вы были правы, милорд, - сказала она тихо, искренне.
- Верю, что Он это сделает, - ответил он. - Конечно, я предвзят. Полагаю, я был бы плохим первым советником, если бы не был таким. Но я видел, как рос Кэйлеб, ваше величество. Я имел честь знать и его отца, и его мать, видеть, какой у них был брак... и советовал ему желать того же.
Шарлиэн кивнула, но ее глаза были прикованы к фигуре, на которую ей осторожно указал Грей-Харбор.
Они были все еще слишком далеко, чтобы она могла разглядеть какие-либо детали, но она могла видеть, что он был выше почти любого из мужчин, стоящих вокруг него. Действительно, - заметила она с некоторым удовлетворением, - только одетый в черное с золотом стражник, настороженно стоявший за его спиной, казался выше.
Она увидела сверкающую на его шее золотым и зеленым огнем цепь, которую по чарисийскому обычаю использовали вместо ее собственной короны, и почувствовала явное облегчение от того, что Кэйлеб отказался от придворных регалий. Это было ожидаемо, но когда они приблизились к гавани, и она обнаружила, что ищет причины для беспокойства, ей пришло в голову, что она, возможно, ошибалась. В конце концов, все, что могло пойти не так, обычно шло не так, и последнее, в чем она нуждалась, - это показаться недостаточно одетой рядом со своим предполагаемым женихом. И еще хуже было бы показаться слишком разодетой.
Может, ты прекратишь эту болтовню? - ругала она себя. - Даже если Грей-Харбор прав, ты все равно королева. У тебя все еще есть обязанности, нужно поддерживать видимость.
Кроме того, он не может быть таким красивым, как на этой картине.
Невольно у нее вырвался смешок, когда она, наконец, позволила себе подумать об этой нелепой мысли. Из всех глупых вещей, о которых она могла беспокоиться в такой момент, это, должно быть, была самая пустоголовая, трепетная, бесполезная из всех.
Что не заставило ее исчезнуть.
Грей-Харбор искоса взглянул на нее, когда она засмеялась, и она с улыбкой покачала головой. Ей никогда не следовало объяснять ему свое веселье. Даже если у него была собственная дочь.
Как ни странно, смех, казалось, помог. Или, возможно, это было просто потому, что она наконец позволила себе признать, что даже правящая королева может лелеять по крайней мере несколько романтических фантазий.
Но держу пари, он на самом деле не такой милый, как на его портрете.
Галеон приткнулся к причалу под нажимом весельных буксиров. На берег подали буксирные канаты, которые натянулись вокруг ожидающих кнехтов, когда команда выбрала эти канаты, подтянув корабль бортом к причалу, и на место был плавно установлен богато украшенный трап с безупречно белыми поблескивающими на солнце тросами-поручнями. Прогремел последний салютный выстрел, пороховой дым рассеялся в солнечном свете, и наступил краткий момент почти полной тишины, нарушаемой только криками морских птиц, виверн и голосом маленького ребенка, громко спрашивающего свою мать, что происходит. А затем, когда стройная, царственная фигура появилась на верхней ступеньке трапа у входного люка в высоком борту галеона, трубы, собравшиеся позади Кэйлеба, протрубили свои богатые, золотые голоса приветствия.
Шарлиэн приостановилась, когда зазвучали трубы, и Мерлин задался вопросом, понимает ли она, что приветствия, которые они играли, предназначались только для королевского дома Чариса. Он не мог узнать это, но его улучшенное зрение приблизило выражение ее лица на расстояние вытянутой руки. Он увидел, как ее глаза слегка расширились, увидел, как ее голова поднялась с еще большей гордостью, увидел румянец на ее щеках. А потом она стала спускаться по трапу.
Никто ее не сопровождал. Ее собственные стражники маячили позади нее, их лица ничего не выражали, несмотря на беспокойство, которое можно было ощутить почти физически. Благодаря снарку, который охранял Шарлиэн с того момента, как Грей-Харбор прибыл в Чисхолм, Мерлин знал, что она специально приказала своей охране оставаться на борту "Думуэйла", пока она сама продвигалась навстречу своему будущему мужу и приветствующим ее новым людям.
Никому из них это не понравилось, и, действительно, капитан Уиллис Гейрат, их командир, возражал против ее решения, пока она не приказала ему - в совершенно нехарактерном для нее проявлении гнева - заткнуться. И она сказала сержанту Эдуирду Сихэмперу, своему личному оруженосцу с детства, то же самое, хотя и немного менее решительно. Если бы, как она язвительно указала обоим своим опекунам, кто-либо из подданных ее предполагаемого мужа достаточно обезумел от ненависти к королеве, которую он даже никогда не видел, чтобы попытаться совершить самоубийственное покушение перед лицом всех стражников, которых Кэйлеб собирался пригласить, тогда в долгосрочной перспективе ее не смог бы защитить никто, что бы они ни делали.