Удовлетворенно оглядев кучу, выросшую вокруг ребенка, Латиш начал вить гнездо.
Он укладывал собранные вещи в только ему понятном порядке, сворачивал, утаптывал, мял, словно кот, пытающийся создать идеальное место для сна. Мальчишка наблюдал за ним, приоткрыв рот, но все еще молча – упрямец не проронил ни звука.
– Неужели немой? – Латиш легко щелкнул его по лбу пальцем с длинным черным когтем. – Не думаю…
Он уютно устроился в складках одеял, подтянул ребенка к себе, прижал к животу и зарокотал. Отрастив хвост, немного пощекотал мальчишку, и тот наконец захихикал, уворачиваясь и ерзая.
– Хорошо, очень хорошо… А теперь давай немного поспим.
Рокот стал мягче, все тело Латиша дрожало, и эта дрожь передавалась ребенку. Вскоре мальчишка затих, уснул нормальным естественным сном и перестал сдерживать силу. Его искра пульсировала, становилась ярче, теплее… и вдруг обдала Латиша могильным холодом.
Резко открыв глаза, он уставился прямо перед собой, ощущая, как острые иглы чуждой ему магии впиваются в живот.
Неправильно.
Хаос, смерть, боль…
Пытаясь сохранять спокойствие, Латиш снова потянулся к искре ребенка, чтобы доказать себе, что ему просто показалось, что от него не исходит сила, которую во все века презирали и боялись.
Искра откликнулась на зов так же, как в первый раз: острыми иглами, агрессивными волнами холода, диким желанием сломать и улучшить.
Некромант. Скульптор плоти.
Рвано выдохнув, Латиш прижал мальчишку к себе и обвил его хвостом.
Вот как… Пока он пытался разобраться с вратами Фаты, прямо у него под носом подрастал кое-кто настолько же опасный, настолько же разрушительный.
Тех, кто умеет заклинать мертвую плоть, преследовали всегда – за всю свою долгую жизнь Латиш встречал подобные искры лишь дважды. Озлобленные непониманием и закаленные одиночеством, некроманты рано умирали или выходили из-под контроля и отравляли все, до чего могли дотянуться.
Воскрешение мертвых, создание новых видов из кусков хладной плоти – все это противоречит циклу жизни и смерти.
Латиш лучше прочих знал, что происходит, когда подобная сила находится в неправильных руках. Он мог убить ребенка, избавить себя от необходимости присматривать за ним, но он не убийца. Он зверомаг. Последний дракон, оставшийся в этом мире.
Горько усмехнувшись, Латиш выпустил из ноздрей дым.
«Не совсем последний».
Его тело стало горячим, на руках проступили вены и чешуя. Он не причинял боли ребенку – он передавал ему любовь.
В каждую каплю перетекающего в мальчика жара Латиш вкладывал знания – о мире, о существах, населяющих его, о чувствах, о магии и чудесах, которые она способна творить. Любви и страсти ко всему живому в нем было так много, что он сам не заметил, как заурчал от удовольствия и переполняющего счастья.
Он видел луга, зеленые и бескрайние, видел густые леса и зверей, населяющих их. Вспоминал, как первые люди строили свои деревни, как он летал над новорожденным миром и учился любить его.
«Ты не будешь разрушать. Еще есть шанс все исправить».
Никто не рождается злым – Латиш был твердо уверен в этом. И то, что произошло с некромантами, встречавшимися на его пути, – всего лишь результат жизни, полной ненависти, неприятия и гонений. Ему выпал шанс позаботиться о маленьком сердце, и он не упустит его.
Его тепло и сила окутали мальчишку коконом. Латиш пел ему драконьи песни, рассказывал драконьи сказки, нежно касался своей искрой маленькой острой точки, ощетинившейся и холодной, и та отвечала на ласку – сперва неохотно, но затем раскрылась удивительным мертвенно-бледным цветком.
Когда Латиш пришел в себя, Кричащий Город опустел: Фария увела народ Запретного Края. Он больше не чувствовал хаотичной силы, не слышал гомона и песен – только дыхание ребенка, впитавшего столько тепла и магии, что сияние его глаз пробивалось сквозь закрытые веки.
– Теперь все будет хорошо, – прошептал Латиш, осторожно выбираясь из гнезда, в котором они провели несколько дней.
Сундук щелкнул замком и поднялся на львиные лапы. Бросив на него задумчивый взгляд, Латиш сказал:
– Не знаю, сколько разума в тебя вложил создатель, но… Иди-ка сюда.
Присев на корточки, он протянул руку и поманил сундук. Тот потоптался на месте, а затем неуверенно подошел ближе. Его поведение напоминало реакцию собаки, которую слишком часто бил нерадивый хозяин.