После того как Фария ударила в колокол и приказала отправляться спать, Мирай долго ворочался в подвесном гамаке, пытаясь не оглохнуть от храпа окружающих. Каюты оказались переполнены, но это скорее радовало, чем огорчало: они везут подмогу, армию, способную заклинать ветра, воду и Трое знают что еще.
Мирай выбрался из гамака и покинул каюту, мечтая только о том, чтобы побыть в тишине. За годы изгнания он привык оставаться наедине с собой, и это не тяготило его так, как прежде, когда он был наследником Большого Дома.
Дверь в капитанскую каюту оказалась приоткрыта, но он прошел мимо. Подглядывать? Это выше его достоинства.
Сделав несколько шагов, Мирай помедлил и вернулся к двери. Через узкую щель он увидел Фарию, лежавшую на тесной койке. В слезах.
Он проскользнул в каюту и сел на пол, поджав под себя ноги. Если Фария и удивилась, то виду не подала, только шмыгнула носом и продолжила лежать, глядя в одну точку.
Под мерное покачивание и шелест волн Мираю удалось задремать. Из сна его вырвал голос Фарии: она бормотала, глядя прямо перед собой, слезы оставляли дорожки на ее смуглых щеках.
– Мне казалось, что я вижу, как они идут по воде. Там, на пристани. Как думаешь, они нашли «Угрюмую Берту»?
– Уверен, – мягко ответил Мирай.
– Что их ждет за горизонтом?
Фария походила на ребенка, напуганного кошмаром. Мирай подполз ближе, снова уселся и протянул руку, чтобы сжать ее пальцы. На Чонгане это показалось бы ужасным нарушением этикета, но они уже нарушали эти глупые правила, там, в другой жизни, на мягком песке под светом когда-то яркого солнца. Он еще помнил вкус ее поцелуев, помнил, как изгибалось ее тело, как блестела потная кожа.
– Бескрайний океан и сундуки с золотом на каждом берегу, – прошептал Мирай.
– Думаешь?
Она икала. Ее нос опух, как и веки, а подбородок дрожал. И в мире не было никого прекраснее, никогда, такой женщины еще не рождалось – Мирай был уверен в этом.
Он совершил неслыханную дерзость: подался к ней и коснулся губами кончиков ее пальцев. Уважительно. С почтением. Так, как она всегда заслуживала.
– Расскажи мне про Соленого Бога, – тихо попросил он.
– И про Погребенную Нарраву? – Икнув, Фария вздрогнула.
– Про каждого. Я здесь. И я слушаю.
Глава 24
Внутренности выкручивало. Свернувшаяся в животе тьма пыталась вырваться, кусалась и поднималась к горлу. От голода дрожали ноги. Ромэйн смотрела на сцепившихся генералов, обхватив себя руками. От слабости она почти не могла двигаться, не то что вмешиваться в демонические разборки.
Нуада, которую притащил второй генерал, тоже стояла в стороне и затравленно рассматривала окруживший их унылый пейзаж. Ее лицо и тело испещряли символы – Ромэйн никогда не видела, чтобы жрицы так уродовали себя.
Поднялся ветер, красная пыль закружилась в воздухе. Нуада вскрикнула, попятилась, Халахэль же оттолкнул от себя второго генерала и приказал:
– Беги!
Ромэйн успела сделать всего несколько шагов – на ногах появились кандалы, она упала лицом в песок и закашлялась. Голод пульсировал и казался живым, он требовал немедленного удовлетворения, подавлял волю и подчинял. Все, о чем она могла думать, – кровь. Кровь и сущность.
– Ну наконец.
Перевернувшись на спину, Ромэйн приподнялась на локтях и уставилась на совершенно лысого высокого мужчину в легких темных одеждах. Широкие штаны, небрежно наброшенное на плечи подобие халата, тело, полностью покрытое татуировками, и большое золотое кольцо в носу – вот и все, что она успела разглядеть, прежде чем перевела взгляд на скованных черным металлом генералов, лежащих у его ног.
Халахэль оскалился, попытался встать, но цепи, обвившие его ноги, оказались слишком крепкими.
– Ублюдок, – прорычал он.
– Давно не виделись, Халахэль. – Мужчина окинул его безразличным взглядом. – Я даже рад, что ты выжил. И пробудился.
– Освободи меня!
– Ты производишь слишком много шума.
Он щелкнул пальцами, и на лице Халахэля появилась железная маска, закрывшая его рот. Второй генерал молчал, но время от времени всё же дергал цепи, будто проверяя их прочность.
Мужчина подошел к нуаде, тоже лежавшей на песке, склонился над ней и провел неестественно длинными бледными пальцами по ее щеке.
– Так вот какая ты…
Ромэйн показалось, что в его жестах сквозила какая-то извращенная нежность. Он разглядывал нуаду, словно диковинку, поворачивал ее лицо то одной стороной, то другой, затем зацепил когтем ворот широкой рубахи и попытался заглянуть под нее.