Нет, подожди, не рви письмо! Давай хотя бы обсудим это при личной встрече. Я готов приехать к Белому Утесу.
Прошу тебя, Хести. Давай попытаемся сохранить мир между людьми и нуадами.
Уже-не-калека,
Она утерла слезы рукавом мантии и смяла письмо. Лорд, ну надо же… Гарант безопасности!
– Глупый калека… – прошипела Хести, взмахом руки притягивая к себе чернильницу. – Брачный союз! Ха! Да чтобы я… С ним!..
Служанка бежала к соколиной башне, прижимая к груди письмо. Верховная не запечатала его – слишком торопилась. Любопытство взяло верх, девушка осторожно развернула свиток и увидела, что на куске бумаги написано всего три слова: «Я тебя жду».
По пути Латиш продолжал сжигать сгнившие рощи, надеясь, что его огонь поможет природе быстрее исцелить свои раны. Драконье сердце пело, когда на глаза попадались островки зелени, тянущейся к лучам солнца. Пусть оно вернулось не полностью, пусть кое-где все еще властвовала тьма, Латиш был счастлив.
Его раны тоже не исцелились полностью, но он летел к Одинокому острову с твердым намерением получить то, что принадлежало ему по праву: яйцо. Драконицу, которую прятали от него хранители.
Он больше не хотел быть одиноким. Не хотел столетиями скитаться и нигде не чувствовать себя дома. Теперь его мечты о собственном гнезде могут сбыться!.. О, когда он узнал, что в яйце она…
Не выдержав, он сделал кульбит в воздухе, едва не разрушив хвостом старую мельницу. Взревев, Латиш поднялся выше, отчаянно сдерживая переполнявшую его радость.
Война с демонами занимала все его мысли, но теперь… Теперь он думал лишь о ней!
Интересно, какая она? Какого цвета ее чешуя? Помнит ли она, каким был мир, когда она уснула в яйце? Как ее зовут? А если она не помнит этого, сможет ли он подарить ей имя?
Тепло родного тела. Нежный рокот. Понимание, которого он был лишен так много лет!..
Туман, окутывающий Одинокий остров, уже виднелся вдалеке. Латиш сложил крылья и ринулся вперед. Его глаза горели, под чешуей разливался жидкий огонь.
В морду вдруг ударил мерзкий запах. Голова закружилась, он нелепо кашлянул, выдохнув огненное облако, растерялся, а когда понял, что это был летучий яд, стало слишком поздно: огромный демон обрушился на него сверху, вцепился в горло и вырвал кусок плоти.
Латиш падал. За ним тянулся кровавый след. Он пытался взмахнуть крыльями, но те не слушались.
Ударившись головой о скалы, дракон рухнул в воду.
Выскользнув из постели, она надела строгое черное платье с высоким воротником. Халахэль наблюдал за ней, притворяясь спящим.
Ему нравился этот утренний ритуал: она – обнаженная и делающая вид, что не замечает его взгляда, он – едва ли не урчащий от удовольствия и делающий вид, что ему совсем не хочется наброситься на нее.
Единственное, что его отвращало, – новые узоры, нанесенные на ее тело не им, а Мормо. Но Халахэлю приходилось мириться с этим, пусть нутро и разрывало от ревности.
Его леди. Его женщина. Та, ради кого он позволил разрушить свой мир.
Ромэйн вышла из покоев, прикрыв за собой дверь. Халахэль сел, лениво потянулся и в который раз отметил, что спать в кровати куда приятнее, чем на каменном постаменте. Особенно если рядом возлюбленная, от одного запаха которой стремительно отрастает хвост.
Он знал, какие слухи о них ходят, и с удовольствием подбрасывал поленья в огонь: летал над городами, давая людям привыкнуть к себе, уносил Ромэйн на руках после выступлений перед народом, припадал на одно колено каждый раз, когда она строго смотрела на него. Если для того, чтобы укрепить ее власть, нужно поддерживать болтовню о прирученном демоне, он будет делать это с наслаждением.
К тому же днем склонялся он, но ночью…
Подавив отвратительно самодовольную ухмылку, Халахэль подошел к окну и тут же посерьезнел: вспомнил о том, что должен был сделать. Он хотел доставить возлюбленной удовольствие, преподнести подарок, за которым охотился удивительно долго, учитывая то, где в итоге обнаружил искомое.
Обращаться он не стал. Одежда, которую сшили для него портные, раздражала, но он носил ее, чтобы выглядеть уместно. Было ли ему дело до мнения людей? Нет. Но его леди хотела видеть его в подобающем образе, и он согласился с этим, однако поставил условие: она одевает его, а он раздевает ее. Безукоризненно справедливо.