– Так почему не убил себя? Почему сам не сдался Ромэйн или любому другому лорду?
– Потому что я трус. Потому что любая жизнь лучше, чем небытие.
– А как же Чертоги Покоя, в которые вы все так верите?
– Я больше не верю.
Остаток пути они молчали. Халахэль не испытывал к этому человеку ничего – ни ненависти, ни жалости. Он знал одно: Ромэйн хотела отомстить, и он подарит ей эту возможность.
Она сидела на троне отца и сверху вниз смотрела на жалкого человека, стоящего перед ней на коленях. Вот он – тот, кто разрушил ее жизнь. Она должна была его ненавидеть, но не чувствовала ничего. Только усталость. Только желание прекратить кровопролитие и вернуть своим людям покой.
– Лаверн… – прошептала Ромэйн, пробуя имя предателя на вкус. – Я представляла тебя иначе.
Он поднял голову и горько усмехнулся.
Халахэль стоял за троном, справа, опираясь на спинку локтем.
– Убьем его? – промурлыкал он. – Распнем? Повесим над воротами крепости? Я сделаю все, что ты прикажешь, моя леди.
Произойди это раньше, она бы так и поступила. Она бы обратилась, сбросила с себя человеческую кожу и вцепилась в горло предателя зубами. Но не теперь.
– Твой сын у нуад, – сказала Ромэйн. – Он жив и будет расти под присмотром Хести и зверомага. Ты имеешь право знать это.
– Спасибо, – хрипло поблагодарил Лаверн.
– Правду говорят о том, что ты с детства слышал голос Фаты?
Он поднял голову и недоверчиво уставился на нее. Помолчав, он медленно кивнул:
– Да.
– Да, моя леди, – поправил Халахэль.
– Прекрати. – Ромэйн бросила на него хмурый взгляд через плечо и снова повернулась к пленнику. – И как это было?
Побывав в Фате, увидев саму сущность Черной Матери, Ромэйн даже… сочувствовала Лаверну. Если это древнее могущественное существо годами сводило его с ума, у него не было ни шанса.
– Голоса. Сотни голосов одновременно шептали мне разные вещи. – Лаверн покачал головой. – Они были повсюду и не замолкали ни на мгновение. Я не спал, не ел, не жил, моя леди. А потом… Потом я сдался. Только выполняя то, что они говорили, я получал мгновения тишины.
Ромэйн слушала его внимательно, все сильнее сжимая подлокотники трона. То, что описывал Лаверн, она легко могла представить: деля тело с сущностью Тет, она на себе испытала, что такое навязчивый шепот. В ее голове жил всего один голос. В голове Лаверна – сотни.
Он был болен. Мальчик, с рождения обреченный на безумие. Мужчина, которому никто не смог помочь.
– Я не убью тебя, Лаверн Второй. – Ромэйн сложила руки на коленях и подалась вперед. – Ты причинил мне много боли, но я не единственная пострадавшая в этой войне. Мы отправим тебя на Солнечный Пик, где ты предстанешь перед выжившими лордами и их наследниками. Решать, что с тобой делать, должны мы все. И если тебе интересно, я буду голосовать не за казнь, а за изгнание.
Лаверн вскинул голову и смотрел на нее так долго, что Ромэйн пришлось самой ответить на так и не заданный вопрос:
– Потому что когда в игру вступают силы, подобные сущности Фаты, у людей нет возможности противостоять им. Ты был болен, Лаверн, и я не могу желать тебе смерти. Не теперь. Уведите его.
Стражники подняли Лаверна и вытащили из зала. Ромэйн устало сжала переносицу пальцами и откинулась на жесткую спинку трона.
– Ты так выросла, моя леди…
Халахэль сел у ее ног и положил голову ей на колени. Она гладила его по длинным волосам и смотрела в высокий потолок, вспоминая всех, кого потеряла.
Отец. Мама. Дольф. Монти. Ласточки. Даже дом, который все же удалось вернуть. Вернуть людей, увы, уже не удастся.
– Ты видел Фэй? – тихо спросила Ромэйн.
– Нет. – Халахэль медленно целовал ее пальцы. – Ты все еще считаешь ее подругой?
– Не знаю. Возможно, однажды мы снова найдем дорогу друг к другу, но не сейчас.
– У тебя впереди много времени, моя почти бессмертная леди. – Хэль легко поднялся и навис над ней. Его волосы упали на ее лицо. – Сущности Раухтопаза продлят твою жизнь на долгие, долгие годы. Ты увидишь, как твои люди возводят новые города, как дети их детей ходят по их улицам и живут в мире. В мире, который ты им подарила.
Ромэйн притянула его к себе, скользнула губами по горячей шее и прошептала:
– Давай посмотрим на солнце.
Ткань затрещала, огромные крылья вырвались из-под нее и раскрылись. Поморщившись от боли, Халахэль подхватил Ромэйн и вынес ее на балкон. Легко забравшись на парапет, он прижался губами к ее лбу. Его голос походил на урчание большого зверя: