– Перестань. – Она попыталась отстраниться.
– Замри, – приказал Халахэль. – Просто замри и позволь мне украсть это мгновение.
И она позволила.
Слабое человеческое сердце билось слишком часто, и ему это нравилось. Каждый его удар кричал о том, что ей не все равно, что его близость вызывает в ней что-то, чему она сама, возможно, еще не дала названия. Халахэль знал, что в этой маленькой голове роятся мысли, что Ромэйн пытается определить его, определить то, что происходит между ними, но не может, потому что союз человека и демона – это невозможный, опасный танец.
Его рука скользнула ниже по горячей шее, пальцы ощутили ток крови, нащупали отчаянно пульсирующую точку, он заурчал, издал звук, который издают только демоны, напоминая Ромэйн, что он не такой, как она. Ему не хотелось, чтобы она заблуждалась или забывала о том, в чьих руках дрожит.
Ужас заключался в том, что сам Халахэль время от времени забывал, как сладко ноет его собственное сердце.
Порой ему хотелось, чтобы она повелевала им, как когда-то Тет. Но иногда… Иногда Хэль хотел сжать тонкую шею, напомнить маленькой леди, что рядом с ней не мягкотелый юнец, а стихия, облаченная в плоть. Ему приходилось сдерживать себя, постоянно подавлять животные порывы, чтобы не напугать ее или случайно не убить.
В Фате разумные демоны могли создавать пары, но не для нежности, не для того, чтобы вдыхать запах волос возлюбленной, – такие мелочи никогда их не волновали. Кровавые союзы строились на желании стать сильнее, чтобы подняться на вершину шаткой пирамиды демонической иерархии и вместе пировать на трупах слабых. Люди пришли бы в ужас, увидев парную охоту или спаривание на останках врагов, но для демонов это был обычный день. Долгий, мучительный, наполненный ужасом и азартом охоты день…
Халахэль еще помнил вонь потрохов и забившиеся под когти куски плоти. Помнил, как кровь лилась рекой, а он не мог насытиться ей. Помнил, как Тет изваливалась в останках врагов, а после расправляла крылья и издавала утробное урчание, оповещая всех о своей победе. От нее всегда смердело смертью, но в Фате это зловоние тянулось шлейфом за каждым, кто был силен и безжалостен.
Люди же… О, люди… Они всегда верили, что где-то там, под ребрами, живет душа – что-то, чем их наделили Трое. Но Халахэль убивал людей и никогда не видел ничего, кроме скользких внутренностей. Он так и не понял, что такое «душа», но, глядя в глаза Ромэйн, начинал верить, что она существует. Необъяснимый внутренний огонь, что-то, что закаляет их тела, что заставляет их двигаться дальше, учит сочувствовать и любить. И если с демонами все просто, то люди могут быть и добрыми, и злыми; предавать и оберегать; убивать одной рукой и ласкать другой.
И эти грани сводили Халахэля с ума.
Прожив сотни человеческих лет, он никогда не сближался с людьми. Зачем, если Черная Мать подарила своим детям Упорядоченное в качестве охотничьих угодий? Он ел людей. Он убивал людей. Он мучил людей. Но никогда не позволял их странным душам касаться себя.
Теперь позволил.
И буквально ослеп от накативших на него чувств.
Ромэйн, эта маленькая леди, дрожащая в его руках, превратилась в нечто способное заставить Халахэля задыхаться. И чем дольше он находился рядом с ней, тем отчетливее понимал, в чем дело: поглотив Морион, Ромэйн обрела демоническую сущность, но не утратила душу, и теперь она – удивительный кадавр, мозаика, собранная из неподходящих друг к другу кусков, но оттого лишь более желанная. Дитя Упорядоченного и Фаты. То, чего не должно было существовать. То, что противно как Трем, так и Черной Матери.
И так обожаемо Халахэлем.
Ромэйн больше не дрожала. Ее руки обвивали его талию, дыхание щекотало шею. В проклятой каморке было невыносимо жарко. Хэль знал, что его кожа слишком горячая для человека, и потому попытался отстраниться от Ромэйн, но она лишь сильнее прижалась к нему.
– Ты обожжешься, – тихо сказал он, поглаживая ее волосы когтями.
– Она говорит со мной, – выдохнула Ромэйн, продолжая прятать лицо. – Заставь ее замолчать.
Нечасто ему приходилось признаваться в своей беспомощности, но на этот раз пришлось.
– Я не знаю, как это сделать, – нехотя проворчал Халахэль. – Но наш уродливый друг наверняка что-нибудь придумает. Когда вылупится. В конце концов, он умудрился запечатать Фату.
– Ты убьешь меня, если я потеряю контроль?
Вопрос словно удар по затылку.
Стиснув зубы, Халахэль молчал.
Способен ли он на это? Осмелится ли убить существо, которое имеет над ним такую власть?
Мучительно застонав, он зарылся носом в отросшие волосы Ромэйн, прежде чем ответить.