– А какая ещё от вас иначе польза?
И пошло! Он вспомнил и то, что Агата и Томаш пришли в Город сами, пришли сиротами, шестнадцати и четырнадцати лет отроду, ни пса неумеющие, незнающие и что Город обучил их, дал им жизнь, дал работу и вот они, вместо того чтобы помнить об этом долге, проявляют чудовищную неблагодарность…
Тут не выдержали уже Агата и Томаш. Перекрикивая друг друга, кричали на Квинта. Агата давила на то, что им обещали вообще-то другое, и никто не говорил про сон на вечно сырой земле и постоянный риск, за который Город, к слову, не несет ответственности. Томаш давил на иное: на то, что Квинт оторвался от их работы и даже не представляет чем он занимается.
В этой ситуации Себастьян, который всё ещё поддерживал своих друзей, но категорически не выносил скандалов, был забыт, а сам про себя мечтал скорее стать частью кресла, чтобы окончательно слиться с обстановкой и не напоминать о себе.
– Канцелярская крыса! – орала Агата. – Ничтожество перьевое!
Себастьян мог бы и напомнить о том, что он недавно и сам работал в канцелярии и переписывал отчеты, и только недавно попросился в полевики и что про крысу было почти обидно, но он решил что не стоит. Вместо этого нужно подумать о чём-нибудь другом. О чём-нибудь более реальном.
– Ну и пошли отсюда ко всем чертям! – раздражение, копившееся в Квинте, стихло, обрушившись последним приговором. Он вдруг ощутил безмерную усталость и сожаление. В самом деле, он ведь понимал, что ребята правы! Но что он мог? Что? Нет, про себя Квинт решил, что сейчас же пойдёт к Управителям и стребует на это дело ещё неделю, не меньше. И средства. Да, и так все забудется.
– С радостью! – выплюнула Агата и круто повернулась.
Шаг, другой и её нет. Томаш не умел так эффективно ориентироваться и потому просто сверкнул глазами:
– Пожалеешь ведь, Квинт!
Он уже жалел. Но он и не думал, что эта ссора стала началом раскола. Он полагал, что она обычная, рядовая, что сейчас он сходит к управителям, вытребует недельку, а потом скажет ребятам что срок продлен и всё будет как прежде. Потому что они все неправы.
– Я, пожалуй…– Себастьян, на которого Квинт обратил внимание, тоже поднялся с места.
– Ты-то куда? – не понял Квинт. Он не верил, не знал ещё, что начало расколу положено, но довершит его именно тот, кто не участвовал в скандале, а всё время напряжённо думал, стараясь не замечать криков и взаимных обвинений.
– С ними, – ответил Себастьян, краснея и, не дожидаясь оклика, вырвался прочь, на свободу. Теперь он знал что это именно свобода, она ждала его, а он несся к ней, зная, что готов предложить своим друзьям.
Друзья нашлись на заднем дворе, сидели на дрянной лавочке, понурые, тяжелые, хмарные…
– Ты чего? – слабо спросила Агата. Скандал, а больше того – пережитая тоска, вновь вернувшаяся с новой силой, вытянули из нее всю энергию.
– Какие люди, – фыркнул Томаш, увидев, вслед за сестрой Себастьяна, – чего к прокаженным пришёл?
Но подвинулся, давая ему место.
– Друзья, вот и пришёл, – не стал таить Себастьян. Он не знал как подступиться к той мысли, что обожгла его так внезапно, показавшись даже страшной наглостью. Он не знал, оценят они или засмеют, а потому робел. – Что думаете делать?
– Что делать…– буркнула Агата, – сейчас, посидим, поругаем себя за бесхребетность, да поедем за оборотнем. Мы же ни пса не умеем больше, Квинт прав. Какая нам жизнь среди людей? У нас нет ни образования, ни навыков. Всё, что мы умеем, убивать монстров.
– Но извиняться не будем, – добавил Томаш. – Спешить тоже. вернемся с оборотнем и все забудется.
– А если не вернемся? – спросил Себастьян. Он понял как начать нелегкое свое предложение.
Помолчали. Каждый из них думал об этом. думал в страхе и в надежде: если и придет неизбежное, то пусть придет оно сразу, потому что куда хуже лишиться руки или ноги, или потерять рассудок. Тогда точно конец. И Город палец о палец не ударит, чтобы помочь. Ты для него отжитый материал, если не сможешь бороться с монстрами. Эту политику им бы пересмотреть, соотнести с вечной нехваткой кадров, ан нет, не доходит до управителей причинно-следственная связь, и всё остается по-прежнему.
– Это всё равно должно случиться, – заметил Томаш, – пусть только сразу. И кто-то один. Я не против быть первым.
– И людей жаль, – поддержала Агата, – они-то как? Как жить будут? К кому им идти, если не к нам?
Себастьян кивнул, да, это тоже следовало учесть, но, признаться, об этом его мысли не тревожились. Жили же! проживут. Но её слова к месту.
– Я вот что подумал, – осторожно начал он, – только вы не отказывайтесь сразу, не возмущайтесь, ладно?