Облил кто-то маслом валежник у столба и тот вспыхнул ярким огнем. Завидев языки пламени, принялась Василиса вырываться, да только впивалась веревка из манила в нежное тело, легко сдирала кожу с рук, на шее и плечах. Разгорался огонь ярче, подпалил край тяжелого платья, лизнул ее ноги. Жар все усиливался, пот стекал по Василисиному лицу, а когда ужас помутил ее разум, пламя добралось до ее кожи. Даже гомон толпы не мог заглушить истошные вопли девушки. Забилась она в неистовстве, но никак не могла сбежать от всепожирающего пламени, сквозь дым почувствовала она дурной запах подпаленной собственной плоти. Платье спекалось прямо на ее теле, намертво прилипая к жженному мясу. Кожа слезала с девицы, обугливаясь и превращаясь в кровоточащие волдыри, а вслед за кожей пламя принималось за мышцы и двигалось все выше, пока не добралось до лица княжны.
— Отпустите меня! — выла девица.
Пока Василиса корчилась и вопила, собравшиеся ликовали. Каждый видел в этом отмщение темному лесу, что забрал у них дорогих людей. До сего дня они могли только держаться от него подальше, но теперь, когда владыка леса, по своей глупости, решил сам к ним сунуться, могли они насладиться своим жестоким отпором.
Страдания были такими невыносимыми, что Василиса была готова умереть. Подняла она голову к небу и зашлась в своей последней молитве.
— Прошу, помоги мне! Нет мочи терпеть! Даруй мне смерть или освободи меня!
В те же секунду обратилась девица в легкую, маленькую птичку. Ахнул народ, увидев, как опустевшие веревки падают в горящий хворост. Бросились было они за дымящейся птицей, но та взмыла высоко в небо и была такова.
Летела птичка над неприветливой землей, крылышки ее были хрупкими и трепещущими, будто в любой момент могла она упасть на землю, но птичка упрямо летела дальше. Медленно текли под ней речки, деревеньки сменяли друг друга, наступила глубокая ночь, когда добралась она до темного леса. Встретил он ее густой прохладой и попутным ветром. Едва смогла она добраться до знакомых, едва видимых троп, как вдруг пошел снег. Кружил он по воздуху пышными хлопьями, ложился на землю и сразу же таял. Казалось, что это звезды сыпятся с неба, такие же печальные и ранимые, как эта птичка.
Показался черный терем, а на его крыльце сидела фигура, будто дожидаясь кого-то. С большим трудом добралась до крыльца птичка и, ударившись о ступени, обратилась в девицу. Платье ее превратилось в почерневшие, редкие лохмотья. На ногах не было кожи, только запекшееся кровью мясо, тянула княжна к владыке леса уродливые, обожженные руки и, ухватившись за край его плаща, с глухим рыданием уткнулась в его колени.
— Ну что ты, Васюшка? — услышала она ласковый, успокаивающий голос колдуна.
Подняла она свое обоженное, окровавленное лицо. Сквозь пелену страдания, виднелись на глазах крупные, вымученные слезы. Стоило им стечь на щеки, как замерзали они серебристыми каплями.
— Тише-тише, — успокаивал он.
Провел владыка леса над ее израненным лицом ладонью, принося ей успокаивающий холод.
— Он все разрушил, — задыхаясь в рыданиях, бормотала Василиса. — Мои родные... Мое княжество... Я сама... Он забрал у меня все, что было.
— Не преисполнилось ли твое сердце снова жаждой мести? — хмыкнул колдун. — Знаем мы, как ты на полдороге киснешь.
Вцепилась Василиса обоженными пальцами в его колени, подняла мутный, синий взор. Был он преисполнен такой исступленной яростью, будто не осталось в нем ничего человеческого. Закалил ее ведьмачий костер до несгибаемой стали.
Засмотрелся на этот взгляд колдун и расплылся в улыбке.
— Другое дело.
Глава 18
Незаметно пролетел в княжестве год. Много чего успело случиться: набеги у границ, разбойники в деревнях, да жестокая зима. Но люди жили потихоньку-полегоньку дальше.
В княжеском доме тоже бывало непросто. Стал Иван угрюмее и жестче, уже не так часто видели его друзья в веселом расположении духа, старались обходить его стороной в минуты гнева. Казалось, будто затаило его сердце на мир тяжелую обиду, да высказать о ней он никому не мог. С женой у него тоже часто не ладилось. До того он Забавушку не переносил, что редко спал с ней в одной постели, не позволял появляться на пирах, а если слышал, что ее заботит дела государственные, то вскипал и отчитывал. Бывало, подойдет к нему сложивший с себя полномочия Берислав, да по-доброму, по-отечески скажет.
— Не будь ты так строг со своей молодой женой, князь-батюшка. Никого у нее кроме тебя не осталось, позволь ей держаться к тебе поближе.