Глава первая.
I
1824 год, Магдебурд.
Королевство Пруссия. Берлин, наверное, один из прекраснейших городов, который мне дозволено было замечать. Влиятельных личностей здесь кличут юнкерами – обычно тех людей, кто имел при себе огромное коли-чество земли. Мы отправились в Пруссию, королевство, мой дядя жил в Берлине. Моя же семья приходилась ему родственниками по крови, несмотря на то, что сама моя мать – француженка. Но отец мой – плоть и кровь моего дяди, братья, которым пришлось на время разлучиться друг с другом. Господин Мануэль не видал отца моего все шестнадцать лет с моего рождения, по всей видимости теперь его милость будет встречать батюшку с распростертыми объятиями. Магдебург нам был пристанищем на срок, пока не лежит путь наш к Берлину. Миссис Гвиет Франклинсон обещала выделить несколько комнат для ночлега, благо эта великодушная дама согла-силась принять нас еще на двое суток. Отец пообещал заплатить ей около семи сотен гульденов; эта дама не была столь жадной в выборе комнат, как предыдущие леди, кото-рые встречались по пути.
Ехать в Берлин, по словам кучера, оставалось один день, но лошади в плохую погоду всегда упрямились, приходилось кормить этих сорванцов каждый час! Если в мире суще-ствуют такие лошади, что не требуют частого кормления, отцу непременно стоит ими заку-питься, – лошадей никогда не бывает много.
Карета продолжала свой путь сквозь ожив-ленные улицы Магдебурга, проезжать было целым испытанием, мисс Алоиза, дорогая сестра, спорила с матерью. Я удивляюсь поступкам своей сестры в некоторые дни, эта девушка готова была выбежать из кареты и идти прямо пешком до Берлина! Босыми ногами! Представьте только! Она же леди, родственница, племянница господина Мануэ-ля Де’Бартона! Над манерами сестры нужно еще работать и работать.
Маленькой леди исполнилось только пять лун от роду. Возможно, я была такой же стропти-вой в ее годы, но, как говаривала моя леди-мать Жизель Де’Бартон, в отличие от Алоизы, в своем детстве я увлекалась книгами. С самых трех лет нянька Ниллан учила меня немецкому говору, но английский язык также входил в предметы моего учения.
Множество книг отправлял дядя, но такие события происходили редко. Дай боже, раз в два года одна из вестей пребудет от конного почтальона.
Лошади остановились на половине пути после выезда из Кетена, легкий ветер ласкал мои волосы; отворить окна для проветривания, дабы освежить воздух в карете, разрешалось ненадолго. Но даже такого маленького коли-чества времени было достаточно, чтобы насладиться этими приятными ласками ветра.
– Мисс Франклинсон! – оклик матери заста-вил меня повернуть голову и отвести взор от красивых видов после людных улиц Кетена. – Я приношу глубочайшие извинения, что мы заставили вас ждать. – Мать вышла из кареты со всей грацией белоснежного лебедя. Ее волосы, закрученные на висках в особой аристократической прическе, омолодили ее на несколько лет. Они лежат, как спящие бараш-ки из сказки, – теплые и живые. Они шепчут о балах, о трепете свечного света и о взглядах, украдкой брошенных из-за кружевного веера. Это невидимый акцент, который говорит громче любой диадемы: он говорит о нежной силе, о романтике, скрытой в деталях, о том, что истинная красота всегда чуть-чуть несо-вершенна и оттого – бесконечно прекрасна. По моим критериям, мать красива вечно, несмотря на цифры возраста.
– Леди Де’Бартон, не стоит извиняться, – мисс Франклинсон поцеловала мать в щеку, сперва правую, а после оставила поцелуй на левой; их губы коснулись щек друг друга в еле прикасаемом жесте, сложенные бантом. – Ваш муж посылал мне письма о приезде, ваше опоздание нисколько не повлияло на цену и мое расположение духа. – Обе дамы тихонько издали звук, похожий на хихиканье. – Прой-демте, и дочь свою возьмите, да ту, что в карете сидит. Благодарю. Вас четверо. Сэр Новелин, прошу. – Легким жестом рук мисс Франклинскон отступила, впуская первым делом отца. Мать поманила меня ладонью, прося подойти; Алоиза стояла по правую сторону от нее. С глухим стуком массивная дверца кареты откинулась, выпустив наружу все клубы дорожной пыли, смешанные с ароматом дамских духов. Кучер замер в почтительной неподвижности, а подбежавший слуга в ливрее ловко отщелкнул скобу и отступил на шаг, готовый помочь.
Первым делом на откинутую подножку сту-пила моя нога в пухлой атласной туфельке; в следующий момент за ней появилась рука в обтягивающей лайковой перчатке, которая легла на протянутую руку слуги с доверием и одновременно с чувством собственного пре-восходства. Мать всегда наставляла мне, какой должна быть походка истинной леди. Еле видный румянец украшал мои щеки, также можно добавить смущение; несмотря на место, я должна по-прежнему выглядеть грациозно, не опуская взгляд вниз и держа голову прямо, высоко поднятой.