– Спасибо, – чашу я поставила на белоснежный стол, вновь вернувшись к прочтению книги. – Скажи мне Эби.
– Я внимательно слушаю вас, мисс.
– Я интересовалась твоей грамотностью с самого прибытия сюда, насколько сильно хромает от ранений твой алфавит немецкого? – Это ли было оскорбление? Иногда… Нет. Всегда. Я могу держать голову высоко поднятой, мы находились здесь одни. Так почему же не поинтересоваться?
– Уверена, это не тот вопрос, который сто́ит задавать при чтении книги на свежем воздухе, миледи. – усевшись неподалёку от меня на своём деревянном стуле, она вновь взяла за вязание. Желавье занималась этим редко, по её вкусу больше приходились нить и игла, но никак не деревянные спицы.
– Что ты вяжешь? – сменить тему, показалось мне разумным.
– Это моя матушка, – не поднимая на меня глаз, вымолвила со вздохом девушка. – Она ушла из этого мира давно, ещё в мои шесть лет. Нет, возможно, мне было даже меньше. Мисс. Не хочу вас обманывать.
– Мать? Я хочу посмотреть, покажите. – обратив голову в её сторону и наклонившись чуть ближе к её стулу.
Эби вязала это долго, видно насколько усердна сделана каждая деталь, разные цвета нитей. Глаза чётко проработаны без капли ошибок. Ангельские крылья, Эби начала вязать недавно, это видно по смене цвета толстых нитей. Каждая черта – не линия, а стежок памяти: уста, сомкнутые простой тонкой нитью, хранят тепло колыбельной. Глаза, прям как два спокойных озера из серой пряжи, глядят в вечность с бездонным смирением. Каждое «перо» в белоснежных крыльях было отдельным мотивом – то ракушкой, иль же простым листом. Но в каждое своё движение пальцев и касания иголки ткани, пронзающей всю её мягкость. Была вложена частичка души Эбигейл.
– Это красиво, должна признать, Желавье вяжет более уродливо, чем ты, – комплимент к восприятию дался ей тяжело, если Эби в конечном счёте заставила себя поджать губы и промолчать. – Это была похвала. – всмотревшись в её глаза, я заметила в них проблеск гнева. Практически свирепого и несдерживаемого, ещё секунда и, быть может… следующей тканью для её вязания послужу я?
Но тогда дядюшке не составит труда лишить её головы с плеч или по случайности отравить, юная служанка будет отсутствовать под предлогом страшной «болезни».
Сие сущая правда, что по берлинским законам с прислугой так обращаться не дозволено… Но кому, скажите на милость придёт в голову разбирать дела столь подлой девки? Она имела наглость даже не успокоить меня во время моих истерических припадков. Но отныне я пребываю в уверенности: презрения моего ей не избежать.
Одного лишь её дерзкого непристойного возгласа, сорвавшегося с уст в те памятные дни, оказалось для меня совершенно достаточно, дабы с неоспоримой ясностью узреть всю глубину её распутной натуры, не знающей ни стыда, ни приличий. Её неслыханная наглость простирается так далеко, что она посмела выставить меня дурой! Пустоголовой простушкой! Не дамой благородных кровей и недостойной наследницей моего родителя. Только в том случае, если у батюшки не родится сын из чрева матери моей.
Посмела выставить меня жалкой тварью с панели! Имей я возможность последовать велению сердца моего, я бы сию же секунду украсила её безобразную физиономию фреской в синих тонах!
Но, увы, надлежит придерживаться манер – единственно, дабы не опечалить любезнейшую миссис матушку.
– Будьте столь добры, любезнейший, доставить мне из библиотеки вторую книгу сего прекраснейшего автора. Увы мне удалось её одолеть лишь на третий день – сколь прискорбно быстротечно время, ускользающее меж пальцев, словно песок в старинных часах! – обратилась я к слуге с томною нежностью в голосе, приукрашенною сладостным, почти что льстивым оттенком. Словно всего этого презрения к служанке не ведал мой разум никогда в столь короткой жизни.
– Как же иначе, юная мисс! Ваши пожелания в сём поместье столь же непреложны, сколь и слово нашего господина-хозяина. – почтительно.
Отозвался слуга, склонив голову в поклоне, дабы тотчас же удалиться и исполнить поручение.
Я могла лишь удивляться погоде в столь красивейшем королевстве и её городе. Пруссия всегда ассоциировалась в моих мечтаниях, как нечто невозможное, нежное, яркое и изящное. Благо женщин в красивых платьях и великолепных нарядах увидеть здесь мне удалось. Но что касалось простых горожан? Кто-то вовсе был неадекватен! В один из проведённых дней в моё прелестное платье чуть было не попал сгусток вишнёвого варенья. Небось какой-нибудь невежда решил испортить настроение юной мисс, да и не только настроение. Ещё и платье изуродовать до обликов неузнаваемости.