Недурственно было бы вздёрнуть этого мальчишку на виселице, устроить ему достопамятное зрелище! Но увы, батюшка, человек строгих правил, ни за что не дозволить сего – даже родному брату своему такую жестокость, показывать на своих глазах-то не позволяет. Сколь бы ни были настойчивы мои мольбы. Сия «жестокость», как он называет справедливое возмездие, кажется ему чрезмерной. Что же, возможно, он прав в своём великодушии, но сердце моё рвётся от ярости.
Порой я и сама не разумею, какая сущность обитает в моём теле – ангел ли света, ниспосланный для утешения страждущих, или же дьяволица во плоти, жаждущая мук ближних своего. Ведь не так давно, да и, впрочем…Что изменилось?
Я так и осталась простой смертной, чьи уста ведали лишь молитвы да церковные песнопения. Но теперь же такие ритуалы происходили все реже. Единственное, на что способны мои жалкие губы, – это шептать «Отце наш» в сумраке Берлинского собора, каяться в грехах перед святым отцом, исторгая из души всю скверну, что накопилась в ней спустя годы после рождения моего.
И всякий раз. Едва в голове мелькает жестокая мысль, меня охватывает стыд – внезапный и всепоглощающий. Словно петля на шее, что вот-вот затянется. Иль это сам Господь? Наказывает меня за грехи души помрачневшей моей?
– Что же ты творишь, дитя моё? – порой мне удавалось услышать сам
Божий голос! В детские годы он хвалил меня за мою доброту и милосердие к простым нищим и беднякам, которые даже простую корку хлеба себе позволить не могут. Так что же сейчас стало со мной?
Там на небесах, предстоит предстать пред ликом Божьим и держать ответ за каждое злодеяние, за каждую чёрную искру в сердце. И сие ожидание Суда порой кажется мне страшнее самой смерти.
Матушка ведала моему детскому разуму, ещё в те прошедшие времена, когда та позволяла себе навещать меня перед сладким сном успокоения тканей постельного белья. Двое ангелов представляют весы перед моими глазами, весы грехов моей души. Один – во свете незапятнанных риз, с ясным челом, как само майское утро, и в очах его – бездна прощения. Другой же – во тьме. И черты его строги, страшны… будто высечены из громадного гранита. И сам его взгляд испепеляет душу мою.
И вот начинают возлагать на чашу они, мои деяния, совершённые ещё при жизни земной. Где ветер ласкал волосы и это приятное ощущение давалось чувствовать. Сколь же маленькое и мимолётное. Но теперь оно казалось мечтой, забытой, ту, что не ценил мой глупый разум в моменты незабываемого счастья. На одной чаше покоились все малейшие прегрешения: тайная гордыня, что таилась в сердце, но никогда прежде не пропадала тяжесть с моей души от сей твёрдости.
Холодность. Недобрые слова, сорвавшиеся с уст при малейшем раздражении и дерзости… и сколь же тяжек оказывается даже этот груз! Никогда прежде душенька моя не видела такой сильной нагрузки и страха. Самого волнения. Чаша с сим свинцовым бременем склоняется всё ниже и ниже, и скрип её цепей пронзает мне душу словно предвестие вечного проклятия.
Но вдруг к самой неожиданности, Ангел света. Лицо его мне увидеть не удавалось, настолько ярко сиял он, красота в буквальном смысле этого слова ослепляла очи мои. Чаша искреннего раскаяния, что скатилась по щеке моей в стенах.
пережитых столько поколений и забытых воспоминаний прошлого.
Чаша весов медленно, трепетно выравнивается, колеблясь меж осуждением и надеждой. Единственное, что удивило меня тогда. Лицо нечистой силы виднелось мне хорошо, я бы даже сказала отчётливо.
Эти глаза, этот облик… В то время как ангел сиял всей своей добротой, великодушием и милосердием. Это существо не представляло столь же идентичного описания. Быть может… Это тот человек, кому поручено свести меня в могилу в старческие годы моей жизни?
У матушки этот вопрос я не уточнила.
– Вы видите этот туман? – пришлось задать вопрос Эбигейл, разговор заметно заходил в тупик. – Я думала погода сегодня будет более милосердна, чем в предыдущие дни. – Взор мой переменился с книги на далёкие деревья, они казались такими маленькими, но сто́ит приблизиться на их расстояние, моментально почувствуешь себя младенцем.
Туман напоминал пар, исходящий от чаши с горячим только, приготовленным кофе, но в отличие от пара, он не испарялся. Он продолжал бродить по населённым улицам Берлина и доставлять взору дворян и простых ребятёнкам удовольствие после увиденного. Сама я, не могла оторваться от путешествия тумана по зелёной…Нет! Я бы даже сказала тёмной траве.