Глава пятая.
V
Цветы, стоявшие в моей вазе как подарок от дяди, уже успели завять. Я не заметила, как лепестки опали, украсив своими тёмными цветами белоснежную поверхность стола. Мрачное небо за последнее время для меня приобрело цвет красок. Во Франции я неред-ко видела прекрасные облака цвета недавно выпавшего снега, теперь же всё складывалось по иному.
– Миссис Селавита Де’Бартон! – крикнул почтальон с размахом руки, в ладони его покоилось письмо. Моё внимание привлекла знакомая печать. Такая же осталась внутри той самой коробки от тайного поклонника. Этот незнакомец в тот день не соизволил сказать мне своё имя в данном тексте. Лишь через пройденные сутки мне удалось понять, что этот подарок был вручён не от дяди.
– Позвольте, молодая барышня, – мягко пошутил старик. Я не зацикливалась на его внешнем виде, насколько ли он грязен. После таких личностей я не вылезала из ванной на протяжении двух часов, это ещё малое количество времени, которое я проводила там.
Его руки, немного испачканные в земле, оставили след на пергаменте. В этот раз восковой печати не было.
Я сразу, после нескольких секунд, подышав на свежем воздухе, вновь возвратилась в поместье. Слуги, проходившие мимо моего силуэта, оглядывались. Почтальон прибыл весьма поздно, в девять часов уже стояла глухомань на улицах Берлина. Люди спрятались в свои дома и огромные поместья. Дядя Мануэль рассказывал, что до нашего прибытия с батюшкой и матушкой, заодно моей сестрицей, людей даже ночью было хоть отбавляй.
– Простые, старики да бабки, занимались хозяйством у своих хозяев, – поведал дядюшка, не отрывая свой взор от текста на газете. Нога его покоилась на другой; чуть ниже скамеечка для ног.
– Я не ведала ни души за сегодняшний вечер, – вздох слетел с моих губ; холод вызвал небольшие мурашки по коже. Пусть на моих плечах лежала белоснежная шаль, её я не ощущала; если она и доставляла хоть какое-то тепло, то только под толстым слоем одеяла. Но в постели мне вряд ли понадобится эта тонкая ткань.
– И вряд ли увидишь, люди боятся. Чего неведомо, но их страх описан человеком, – Мануэль, захватив страницу газеты пальцами, перевернул её. Его выражения лица в чуть хмурой гримасе. Взгляд я могла описать как самого наигрустнейшего человека этих времён. Он угрюм, как никто иной. Но чувство-валось в душе моей, что он ясно печален внутри. Будь на то моя воля, я заключила дядюшку в объятия нежнее материнских рук. Но только вот мистер не столь обожал ласки.